NAVIGATOR

Синий турнир

Лучшая клетка

Сервировка имеет значение

Черная собака для Лилии Ли

Точка веера

Три смерти Бори П.

Игра в Песочнице

Хроника падающей звезды

## Синий турнир.

Темнота вдруг расступилась. Жэка открыл глаза и огляделся. Шатер из серебряной ткани, скамейки по периметру. Он отошел от входа, присел. Никого. Он первый. Скамейки вблизи были порядком облупившиеся, хотя было видно, что к турниру их задули краской, похоже, что из баллончика, не очень умело и не сняв предварительно предыдущих, многочисленных слоев. Серебряная ткань потерлась на швах, в складках и даже где-то разошлась, но те же заботливые руки наложили несколько стежков. Зачем-то контрастной голубой ниткой. Он посмотрел на ноги – в этот раз кроссовки, на руки – перчатки с обрезанными пальцами, плотные брезентовые штаны, футболка, толстовка. Ничего особенного. В этот раз.

«В этот раз чего? И в какие другие разы?»

И вдруг понимание. Воспоминания, вставленные одно в другое, мыльные пузыри, друг за другом надутые внутри себя самих. Сон о турнире, сны? Синий турнир, он снился ему уже множество раз, практически не просачиваясь в жизнь наяву, оставляя все знания и всю информацию внутри себя. Но сейчас он как будто оказался в бесчисленных сферах, встроенных одна в другую, связанных вместе, переливающихся. Жэка дотронулся до тонкой оболочки пальцем и перед глазами побежали картинки, увлекая его за собой, помещая прямо вглубь воспоминания.

Широкое железнодорожное полотно, рельсы, рельсы, рельсы, параллельные, пересекающиеся и сливающиеся друг с другом, и поезда. Он прижался спиной к стенке кирпичного лабаза. Мимо проходил товарняк. Вагоны грохотали, земля под ногами вибрировала. Он зажал уши руками, обогнул угол и оказался около высокой бетонной стены. Пять гладких, без единой выщерблинки, метров вверх – и колючая проволока в завершении. Не перебраться. Прошел вперед, семафоры, пути начинали сливаться друг с другом, а за ними – сетка, охрана, люди в черных костюмах с автоматами. И там не пробраться. А он уже чувствовал, как отпущенное время заканчивается. Синий вымпел, там, в отдалении, у дальнего моста, трепещущий на ветру исчезнет, как только упадет последняя песчинка. Поезд! Он бегом бросился назад, вскарабкался по кирпичной стене, хватаясь за толстые плети увившего ее плюща. На крыше – она теплая – запах нагретого толя. Подошел к самому краю, примерился. До проезжающего поезда метра полтора – что же, вполне реально. На цистерну лучше не прыгать, не за что уцепиться, а вот последние вагоны состава были обычные, похожие на почтовые. Он подождал их приближения, чуть отошел, разбежался и перемахнул расстояние между лабазом и поездом. Покатился по крыше, схватился за какие-то ручки, уцепился, прижался. Поезд проехал мимо заставы, набирая скорость. Теперь самое важное – успеть соскочить у моста. Жэка соскользнул в пространство между вагонами, встал на узкую ступеньку, вцепившись в поручни. По краю путей шла насыпь из больших булыжников, и вот впереди – кусты, густые с красными осенними листьями. Они всегда оставляют проход. Даже в самом заковыристом задании есть лазейка, достаточно внимательности и четкости действий.

«Они?»

Он спрыгнул в отпружинившие ветки, покатился прямо к опоре моста. Во рту стало солено, прикусил язык. Скорее вверх, по лестнице из арматуры, все ближе и ближе к синему полотну. В тот раз он успел в последний момент, его рука схватила древко, когда все вокруг подернулось рябью, предшествующей звуку горна, обозначавшему начало и конец турнира. И сладкий вкус победы вперемешку с кровью. Так почти всегда.

Внешний мыльный пузырь истончился, пропал, за ним показался следующий. Проявился, открылся, вобрал его в себя и погрузил в еще один пласт воспоминаний. Жэка прятался за огромным контейнером, выглянул из-за угла, стараясь остаться в тени, не попасть в свет ярких фонарей, освещающих порт. Гигантские лучи пробегали по огромным площадям в непредсказуемом порядке, высвечивая темные углы и закоулки. Рядом с ним вынырнула голова, и тут же спряталась обратно, потянув его за собой. Это Лина. Каждый может участвовать в турнире в одиночку. Но изначально для выполнения задания они собирают команду. Цуг.

«Они?»

Состав цуга оказывался всегда разный, но почему-то Лина встречалась ему и раньше. Жэка был уверен, что если смотреть вглубь и дальше в мыльные пузыри снов, то увидит ее много раз. Маленькая, с всклоченными каштановыми волосами, резкая.

– Что ты тормозишь, балда, ты, что не видишь, там собаки?!

И он тут же услышал их дыхание, их движение, их готовность остановить и разорвать нарушителей. Лина пихнула его в бок.

– Скорее наверх, побежим по контейнерам.

Он подпрыгнул, уцепился за край, подтянулся и залез наверх. Потом свесился, дал ей руку и втянул за собой.

– Ложись! – она снова толкнула его, и они распластались на мокрой и бугристой крыше контейнера. В метре от них прошел луч света. – А теперь давай! Погнали!

Лина как будто видела путь в темноте или знала его заранее. Она побежала вперед, перескакивая с контейнера на контейнер. Забираясь выше или спрыгивая вниз, чутьем находя дорогу. И вот – плеск воды, пристань, суда, катера.

– Смотри, вот он!

Жэка отследил направление и увидел на дальнем буе, у выхода из гавани, попавший в свет фонаря синий вымпел.

– Нам нужна лодка, вплавь это очень далеко.

Лина посмотрела на него прищурившись. Видно, что хотела обозвать его слабаком, как часто делала, но оценила расстояние и ледяную воду.

– Вон там, корабль, темно, никого. Сбоку лодка с мотором. Спустим на воду и за пару минут мы у цели. Нас уже не остановят.

Они спрыгнули вниз, пригибаясь, побежали по пристани. Асфальт кончился, пошли деревянные мостки, разветвляющиеся в разные стороны. И внезапно из-за поворота – рычание, лай – огромная псина выскочила как будто из ниоткуда. Прыгнула, навалилась, Жэка попытался отпихнуть ее коленями, локтями. Вдруг освобождение, удар и скулеж. Невысокая взъерошенная девушка в красной ветровке одним движением подбросила в воздух пса и на лету вырубила его, ударив ладонью куда-то в голову или в шею. Тяжелой массой тот упал на мостки, затих, только бока поднимались, а из ноздрей вылетал пар.

– Ого! – Жэка вскочил, удивленно оглядывая ее и отряхиваясь.

Лина скорчила рожицу.

– Не ого. У меня черный пояс по каратэ. Так что, результат не случаен. Двинули дальше, пока он не прочухался.

Они добрались до намеченного корабля. Действительно: пустой, ни человека на борту. В конце турнира обычно становилось легче. Будто они хотели помочь выиграть оставшимся и уставшим участникам.

«Они?»

Лебедка завертелась, лодка скользнула в воду, Лина перепрыгнула через борт и ловко приземлилась прямо на деревянное дно. Он слез по веревочной лестнице.

– Заводи! Я у руля! – радостно кричала она. Он дернул стартер, мотор заревел, лодка рванула вперед.

В тот раз они схватили вымпел одновременно: ее пальцы с облупившимся маникюром, его рука сверху. Победа!

Жэка увидел множество переливающихся слоев вокруг себя, выхватывая мелькающие картинки. То отвесную стену горы и себя, висящего на тонкой веревке над пропастью. То скачущую по горящей степи лошадь, к которой он прижался без седла и упряжи, вцепившись в черную гриву. И вдруг он же, но почему-то намного массивнее, с тугим круглым животом, с длинными усами, в красных шароварах, размахивает кривой саблей, прыгая по деревянным ступеням. Они всегда сохраняют им память обо всех победах и обо всех поражениях.

«Они?»

Полог шатра распахнулся, внутрь зашел невысокий кряжистый мужчина, с лихорадочно горящими щеками.

– Приветствую.

Сел на скамью, заломил пальцы, выкрутил их. Волнуется. Жэка кивнул, улыбнулся.

– Новичок?

Мужчина кивнул, запустил пальцы в волосы, замер в напряжении.

– Ничего, всё будет хорошо! – знакомый голос.

Она. Лина всегда появлялась неслышно, неожиданно. Но Жэка обрадовался, увидев ее уже взъерошенную прическу и нос, кончик которого задирался вверх сам собой, будто таким образом эта невысокая девчонка старалась казаться внушительнее.

– Женька, привет!

Стукнула его кулаком в плечо. Ощутимо. Он видел радужные разводы пузырей, окруживших ее в тот же момент. Куда плотнее, намного больше, чем у него. Опытный боец.

– Жэка.

Показала язык.

– Да ладно, врать-то.

Следующей появилась пожилая женщина, с удивлением оглядывая кроссовки и щупая толстовку. На голове – вязаный берет с розовыми цветочками. И сразу за ней – девочка лет семи, с бантиками в косах, из кармана штанов торчит кукла.

И никаких пузырей вокруг.

– Везет же нам в этот раз. Чтобы на один цуг трое новичков? Это что-то странное.

Лина оглядела их.

– Как вы вообще тут оказались?

– А где это? – испуганно переспросила старушка.

– Действительными участниками Синего турнира.

Мужчина на скамейке поднял голову.

– Меня научили, что и как делать. Рассказал попутчик в электричке. Знаете, как бывает, разговоришься в дороге. О том, о сём, о чём, может быть, не стал бы рассказывать знакомым и близким. Например, о несбывшихся мечтах. Про то, что уже точно знаешь, не будет у тебя никогда. Но при этом оно сидит занозой в сердце, острой иглой в голове. Я говорил ему об этом, может быть, надеясь облегчить эту ношу. Хотя, что тут тяжелого, заноза да иголка. Живя, занимаясь повседневными делами, о них забываешь, они вылезают и колют лишь иногда, в дальней дороге, как правило. И я думал получить в ответ качание головой, ничего не значащие фразы, сочувствие. А он, попутчик мой, даже не помню, как выглядел, улыбнулся и говорит: есть метод. И рассказал мне о турнире. Я не поверил, конечно, и именно поэтому все так и сделал, как он объяснил.

– Написал заявку? – спросила Лина. Мужчина кивнул, снова заломил пальцы.

– Не думал, что получится. А оно раз и вдруг вынырнуло, само. Даже выдернуло меня что ли. Я спал, видел что-то такое, обычное, работа, суета. И вдруг как будто провалился, раскрываю глаза – шатер. Что же теперь делать? Это ведь больно?

– Участвовать. – Жэка развел руками. – Назад пути нет. Только вперед. Победа или поражение не так уж и важно. Это все опыт, который может пригодиться в следующий раз.

Мужчина вскочил.

– Чтобы я! Еще раз! Ни за что!

Старушка вздрогнула, а девочка схватила Лину за руку, и стало видно, что она сейчас заплачет. Лина обняла ее, покачала головой.

– Спокойнее, Вы ничего не теряете. В любом случае проснетесь в своей постели. Просто, если победите, в чем я, честно говоря, сомневаюсь, на соплях и эмоциях тут далеко не продвинешься, то получите исполнение своей мечты. А вариант «нет» у Вас и так уже в наличии. К тому же и не вспомните совсем ничего. Так что не создавайте паники.

Она погладила девочку по голове, нагнулась, посмотрела ей в глаза.

– А ты-то, малышка, как здесь очутилась?

Девочка всхлипнула:

– Я написала письмо счастья! Мне подружка дала-а-а! – и она заплакала во весь голос, уткнувшись Лине в живот.

– Ну-ка, перестань плакать и расскажи подробнее, что за письмо? Это очень важно! – слово «очень» Лина выделила суровым тоном. Девочка вытерла глаза, нос, посмотрела на мокрый рукав и затарахтела.

– В треугольном конверте! Надо было переписать зеленой ручкой три раза! Раздать друзьям. Я брату отдала, он так смеялся, и еще девочкам в школе. А в то письмо, что мне дали, там было место пустое для моего имени и желания, я все вписала. Потом его надо было так развернуть и запустить как самолетик. Из окна! Я все сделала и вот я ту-у-ут! – ее личико снова скривилось, на глазах навернулись слезы.

Старушка непонимающе крутила головой, глядя то на Лину, обнявшую девочку, то на мужчину с красными щеками, то на Жэку.

Он спросил:

– А Вы? Что Вы делали, чтобы попасть в турнир?

– Да ничего! Я про турнир не знала, не слышала. Я только молилась! О чуде!

Жэка удивился.

– Молились? Кому?

– Икона чудотворная, мне кума рассказала. Пресвятая Богородица, с птицею в руце. В храме небольшом находится, но люди знают, говорят. Я на поезде ехала, потом еще на автобусе. Добралась. Храм такой скромный, светлый, на холме стоит. Икона небольшая, без окладу вовсе. На ней Богородица Пресвятая стоит, левую руку на сердце положила, а правую вверх тянет, и в ней птица синяя, небесная, все желания исполняющая.

Лина улыбнулась.

– Значит, синяя птица. В руце, – посмотрела на Жэку. – И вымпел всегда синий, в руце. Женька, просекаешь связь?

Он кивнул.

– А что делать-то теперь, милые мои? – спросила старушка.

Лина снова смотрела на него, теперь вопросительно. Он опять кивнул.

– А делать мы будем вот что. Будет дан сигнал о начале турнира. Распорядитель принесет в цуг серебряный конверт с заданием.

– Цуг? – удивился мужчина. – Это город какой-то?

– В турнире цуг – это наш шатер и наша команда,– пояснил Жэка.

Лина продолжила.

– Задание одно на всех. Это, скорее, как план местности и количество минут, потому что суть всегда одна – надо добраться до вымпела, пока не закончилось время. Если успеваешь – победа, нет – вымпел сгорает, это поражение.

– Пройти преграды, избежать опасности, – добавил Жека.

– Опасности? – испуганно повторила старушка.

Лина кивнула:

– Проще говоря, не умереть в процессе! – и, увидев испуганные лица, пояснила. – Это тоже не страшно, проснетесь там, где заснули и всё. Мы же вам поможем, проведем за собой. Да, Женька? Так что все совсем хорошо. Не волнуйтесь.

Он устало выдохнул:

– Меня зовут Жэка, Жэ-ка! Когда же ты запомнишь?

Она отвернулась, не обратив внимания. Подняла вверх палец.

– Вот сейчас! Я его чувствую! Что-то такое проходит по воздуху, как волна.

И действительно, небольшое колебание воздуха, как будто его чуть качнул теплый поток, и сразу за ним – горн! Звонкий, громкий, невозможно пропустить.

Жэка повернулся к входу в шатер, ожидая, когда полог раздвинется и покажется рука с серебряным большим конвертом. Прошла минута, другая. Лина, которая смотрела туда же, обернулась к нему, подняла бровь. Он чуть заметно пожал плечами. Еще пять минут, шесть, он чувствовал, как песчинки падают в невидимых часах. Турнир уже начался, но распорядителя не было.

– А как долго ждать? – спросил мужчина с красными щеками.

Жэка бросил пристальный взгляд на вход, будто пытаясь материализовать там руку с конвертом. Потом отвернулся.

– Что-то не так. Слишком долго. Конверт появляется сразу, – встретился глазами с Линой, – Что будем делать?

Она задумалась на мгновение, тряхнула головой.

– Пойдем искать распорядителя!

Взяла девочку за руку, сделала два шага и отодвинула полог.

– Выходите.

Они оказались на поляне с выжженной редкой травой. Сумерки, солнце уже почти упало за горизонт. Вокруг какие-то стены, пустые окна, разбитые стекла. По периметру располагались шатры, больше десятка. Может, дюжина, пытался сосчитать Жэка. А в самом центре, у высокой кучи строительного мусора, стоял старенький автобус Фольцваген. Из тех, в которых путешествуют музыканты в фильмах про хиппи. Бока с облупившейся синей краской, ржавчина на бампере, когда-то блестящие круглые колпаки на колесах были в трещинах и пыли. Дверь автомобиля открыта, внутри горит свет. Лина направилась к нему быстрым шагом, девочка бежала за ней. Жэка шел рядом, а старушка и мужчина с красными щеками, которого она взяла под локоть, двигались следом, неспешно.

Жэка заглянул в автобус одновременно с Линой. Изнутри тот был обтянут серебряной тканью, будто фольгой. Посередке, тесно прижавшись к металлическому шкафу, стоял стол. На стуле, за столом, спиной к ним сидела девушка и что-то писала в толстой тетрадке. Перед ней стояли песочные часы, синий песок тонкой струйкой падал вниз.

– Привет! – Лина постучала в раскрытую дверь. Девушка обернулась. Необычная, странная. Жэка разглядывал ее, не понимая, что именно кажется ему самым удивительным. Её невероятная для человека худоба; прическа из торчащих ежиком, очень коротких и густых ярко-розовых волос; татуировка в виде двух овальных черных бровей на пару сантиметров выше того места, где должны были быть настоящие брови, которых не было совсем; узкие маленькие ушки или блестящее синее перо, огромное, свисающее вниз с внушительной серьги. Ярко-красные губки бантиком сложились вокруг рта приоткрытого колечком.

– Что? Как? Почему вы не в кластере?

– Нам не принесли конверта, – пояснила Лина. – И мы пришли его искать.

– Как такое может быть?! – воскликнула девушка. Её зрачки вдруг полностью расширились, глаза стали черными, огромными, птичьими. – Все задания отправлены!

Она подняла свою тетрадку, потом заглянула под стол, пошевелила его. И вдруг из тонкой щели, образовавшейся между столом и шкафом, выпорхнул серебряный конверт, сделал в воздухе петлю и упал на пол.

– Вот же он! Застрял, бедняжка! – она подняла конверт и погладила, как птенца.

Лина протянула руку.

– Давайте нам, мы войдем в турнир!

Девушка задумалась.

– Кластер уже запущен. Но ваш цуг готов. Я не знаю, что делать. Подождите.

Она открыла шкаф. Множество полок было забито стопками конвертов. А на дверце весело непонятное устройство, из проволочек, напомнившее Жэке наушники. Девушка достала его, надела себе на голову, что-то вроде двух серебряных шариков в уши и пара рожек на макушке. Села за стол, закрыла глаза и замерла. Только губы ее чуть заметно двигались, будто с кем-то неслышно разговаривали. Через пару минут она открыла глаза, опять ставшими ясными и прозрачными.

– Ну, все понятно. Кластер запущен, и вы уже не можете оказаться внутри. Но все цуги должны быть собраны на финише. Это непременно. Поскольку это наша ошибка, этот турнир засчитывается как ваша победа. До финиша я вас довезу сама. Затем все свободны, проснетесь, и ваши желания исполнятся. Поздравляю! – она радостно улыбнулась.

– Проходите, добро пожаловать, гости дорогие, давно тут никого не было в моем гнездышке!

Ее тоненькие пальчики пробежались по обшивке, и из стен вдруг выдвинулись откидные сиденья.

– Садитесь, пожалуйста, поудобнее. Сейчас мы поедем!

Она хлопотала и порхала вокруг них, заботливо усаживая и устраивая.

Сама опять села на стул, повернув его к ним лицом. Махнула рукой, как крылом.

– Поехали!

Автобус завелся, заурчал и покатился по гравийной дорожке. Жэка наклонился, пытаясь разглядеть водителя, но его не было. Руль крутился сам, рычаг переключения скоростей передвинулся. Автомобиль выкатился на асфальтную дорогу и стал набирать скорость. В окно он увидел заброшенную промышленную зону, где-то внизу, в каньоне. Дорога шла вдоль его края, весь турнир был как на ладони. Жэка заметил несколько цугов и отдельных участников. Они перебирались через стены, где-то вспыхивало пламя, падали старые стены. Перед одним из цугов провалилась вниз крыша старого цеха, они балансировали на краю, хватаясь друг за друга.

Он опять посмотрел на странную девушку-распорядителя. Она широко улыбалась им, но при этом ее лицо было совершенно неподвижное, немного пугающее. Девушка моргнула, и Жэка понял, что в ее глазах есть мигательная перепонка.

– А можно вопросы задавать? – это Лина, судя по тону, очень сердитая.

– Конечно-конечно! Попробую ответить, если вы сможете понять! – распорядительница повернула к Лине голову. При этом её тело осталось совершенно неподвижно. Так странно, не по-человечески, скорее, как делают птицы.

Лина показала пальцем в окно, на проходящий турнир.

– А в чем смысл их участия, препятствий, если к финишу можно проехать вот так запросто, по тихой улице?

– Очень большой смысл! В исполнении желания! Если просто проехать по улице, оно не исполнится. Ваш случай – исключение, так сказать, форс-мажор.

– Почему же оно не исполнится? Они же также получат вымпел?

Девушка сделала большие глаза, поджала губки.

– Понимаете, за исполнение желания нужно заплатить.

– Чем? – Лина хмурилась.

Распорядительница наморщила носик.

– Скажем так, энергией. Хотя это, конечно, просто слово. У нас как банк, в который участники делают свой вклад, создав заявку на турнир. Выигрывают не все, и исполнение желаний победителей оплачивается вкладами проигравших. Как-то так. Все честно.

– А разницу вы кладете себе в карман? – сухо поинтересовалась Лина.

Девушка захихикала и провела руками по своему длинному платью-балахону.

– Видишь, никаких карманов! Хотя, что тут такого, всем нужно как-то существовать, и наш труд по организации турнира тоже должен быть оплачен.

Лина задумалась, помолчала.

– Последний вопрос – кто вы такие?

Распорядительница посмотрела в окно, потом повернулась, кивнула, будто соглашаясь сама с собой.

– Мы – это Орден Синей Птицы.

Она встала, изобразила что-то среднее между книксеном и поклоном. Жэка замер, внешний вид распорядительницы менялся на глазах. Татуированные брови исчезли, красные губы тоже оказались нарисованными и пропали, будто впитались в кожу. На тоненьком лице сердечком остался маленький нос, круглый рот, совсем без губ, и огромные глаза. Уши вдруг оттопырились, стали видны два тонких выроста сверху, как две антенны, торчащие над головой, чуть повернутые к макушке. Розовая прическа внезапно вспорхнула, оторвалась от кожи и превратилась в парящий яркий шарик между выростами ушей. Он медленно вращался по невидимой оси. Распорядительница взяла в руки синее перо, увеличивающееся, ставшее размером с нее.

– Я из Ордена Синей Птицы. А это мой посох! Он помогает мне организовывать Синий турнир. Есть еще вопросы?

Лина мотнула головой.

– Нет! Остановите, я сойду.

Распорядительница села на стул, опять став похожей на девушку. Удивленно посмотрела.

– Почему? Ты же уже выиграла?!

Лина усмехнулась.

– Попробую ответить, если ты сможешь понять! Я научилась помнить турнир и засыпая, и просыпаясь. И самое трудное для меня – это придумать желание, чтобы тут оказаться, у меня их практически нет.

– Так зачем это тебе, как не ради исполнения желаний? Это против правил! Ты не сможешь больше участвовать в турнире, мне придется внести тебя в черный список, таковы правила! – девушка была в замешательстве.

Лина набрала в грудь воздуха, потом резко выдохнула.

– Ну и ладно! Все когда-то заканчивается. Я была в турнире множество раз, и в этой жизни, и в предыдущих. Я вспоминаю их, я вспоминаю, кто я есть, когда оказываюсь в серебряном шатре. Наверное, есть и другие способы вспомнить. Придется их найти. Я знаю, вижу, пока падают песчинки в твоих часах. Мы, внутри кластера источаем жизнь, энергию жизни, не знаю, как это называется, капля за каплей. Вы доите нас, будто коров.

Распорядительница окинула их всех взглядом. Старушка с девочкой уже потеряли нить разговора, мужчина с красными щеками уставился в окно, с ужасом глядя в каньон, на прохождение турнира другими цугами.

– Прошу учесть, что участие в турнире исключительно добровольное!

Лина кивнула.

– Да, я всегда была согласна на эти условия.

– Так что же тебе надо?

– Сам турнир! Память о нем! – она посмотрела на Жэку. – Помнишь, как мы перелетали через горы на воздушном шаре? Он лопнул, и мы со всей дури вошли в каменную стенку?! Ты повис, а я тебя пыталась удержать? Кричала, мол, держись, мы сможем!

Жэка сглотнул комок в горке и кивнул.

– Помню.

Лина улыбнулась.

– Так и сверзились в пропасть, как два мешка с картошкой. А помнишь, в каких-то джунглях, ядовитые пчелы, как мы убегали, прыгнули в реку, а там – крокодилы? Это было так смешно! – она смеялась так, что на глазах выступили слезы.

Жэка вздохнул.

– Нет, этого уже не помню.

– Женька, ты такой дурень, я тебе каждый раз объясняю, как сохранить память, но у тебя не выходит. Ты просто оставь внутри самое главное! Не в голове, в сердце своем!

– А что самое главное, Лина?

Она посмотрела на него как обычно, как на полного идиота.

– Уж точно не исполнение желания, и не синий вымпел. Всё! Останавливай.

Распорядительница взмахнула рукой, автобус остановился, дверь открылась. Лина спрыгнула на обочину, кивнула ему, отвернулась и не спеша пошла вперед, пиная попадающиеся крупные камешки ногой. Дверь закрылась, автобус снова поехал.

Девушка с розовыми волосами сложила руки на коленях и опять радостно улыбалась.

– Ну вот, дорогие мои! Скоро мы на финише, там вы получите свой вымпел! Представьте, как повезло! Такого ни с кем еще не случалось! Просто подарок судьбы!

***

Длинный путь… Он любил такие поездки, между двумя городами, двумя столицами. Фары освещают дорогу, деревья. Незнакомые огни проплывающих мимо ночных городов. Редкие встречные машины. Хорошо, и почему-то очень спокойно. Он заметил невысокую фигуру, идущую по обочине в попутном направлении. Проехал мимо, потом остановился, сдал назад. Открыл окно, крикнул:

– Вас, может быть, подвести?

– Вали на фиг! Маньяк! Извращенец! Пока цел!

Какой знакомый голос. Он отстегнул ремень, оперся на пассажирское сиденье и высунулся в окно. Девичья фигурка, всклоченные волосы, суровое лицо. Она взглянула на него и улыбнулась.

– Женька? Ты? Наяву?!

– Лина! – он уже распахивал дверь, затаскивая её внутрь.

Она кивнула и улыбнулась снова.

– Полина. Меня зовут Полина. Ну что таращишься? Поехали!

## Лучшая клетка.

Машина сделала еще один круг.

– Мне кажется, именно по этим ямам мы проезжали уже два раза. – Света постучала пальцем по экрану навигатора.

– На следующем повороте поверните налево,– сразу же отозвался тот.

– Мы и в прошлый раз налево свернули и что, там нет никакого проезда,– она увеличила изображение на экране, подвигала его, пытаясь разобраться в пересечениях дорог и населенных пунктах.

– Вик, в бардачке бумажная карта, доставай.

Ее спутница, сидевшая на пассажирском сидении, послушно открыла ящик перед собой, порылась и нашла сложенную много раз, потертую карту. Света свернула на обочину, остановилась.

– Разворачивай.

Они склонились над картой.

– Вот, Тверская область, вот этот город мы проехали. Вот сюда нам надо. Мы ехали так, потом так,–Света задумалась. – Судя по всему, мы вот тут.

Она ткнула пальцем на тонкую линию дороги.

– И, похоже, нам сейчас не налево, а направо, на проселочную дорогу. И дальше по ней восемь километров до заповедника. А там спросим.– Света кинула карту на заднее сидение и заглянула сестре в лицо. Увидела припухшие красноватые глаза, губы опять дрожали.

– Вик, ну что?

Та заломила руки, вскинула голову, потом обняла себя руками и, закачавшись вперед - назад, провыла:

– Как он мог?! Как мог! Свееетааа!

Вопрос, скорее, был риторическим, все уже было обсуждено и обговорено сто раз или больше. Но слова оставались словами, не приводя к пониманию, а главное– к принятию ситуации.

– Ну, – Света закатила глаза, – мужчины. Иногда уходят.

Вика заплакала.

– Что мне теперь делать?!

– Начать жить заново? – Света выехала на дорогу, развернулась и медленно поехала вперед, высматривая поворот.

– Я не могууу! – рыдала Вика.

– Знаю!

Света заметила проселок, свернула на него. Дорога стала еще более бугристая, их затрясло. Зато вскоре появился указатель на заповедник.

– О! Вот он, нашелся! Скоро уже приедем.

Вика успокоилась, вытирала лицо салфеткой, потом достала пудреницу и густо прошлась по щекам и глазам, глядя в миниатюрное зеркальце.

– Как ты думаешь, это сработает?

– Колдун твой?– Света пожала плечами. – Без понятия. Помню, в детстве мне какая-то бабка в деревне кошачьим хвостом бородавки свела. А еще к одной мы маленькую Машку возили с энурезом. Та что-то пошептала на свечку, и действительно помогло. Хотя вот не знаешь, совпадение или нет. Но мужа вернуть – это масштаб другой.

– Мне говорили этот дед, ну такое делает! Помнишь одноклассницу мою, Гальку? Она в начальника своего была влюблена. Много лет. Так, развелся, женился на ней. Сейчас она уже и ребеночка ждет. Колдун помог!

– Господи! – Света покачала головой. – Вы сумасшедшие.

Вика дрожала.

– Он поможет! Правда поможет! Мы же попробуем!

– Попробуем, конечно, раз ты хочешь.

Сестра дотронулась до ее руки:

– Спасибо, что поехала со мной. Одна бы я испугалась. Да и дороги не нашла бы.

– Да уж разве можно тебя одну, дуру такую, отпускать?

Вика улыбнулась.

– Нельзя!

Дорога свернула в небольшую рощу, и сразу за ней показались дома. Пара срубов на въезде, за забором одного стояла пятнистая корова и задумчиво жевала траву. Потом ряд деревянных однотипных домов, покрашенных только в разный цвет. Маленький магазинчик в конце улицы.

– Вот он, заповедник. Давай в магазине спросим, куда нам дальше.

Они припарковались на небольшом пятачке у одноэтажного домика, зашли в невысокую дверь. Маленькая комнатка, два стола. На них были выставлены крупы, соль, сахар, пакет с сухарями, мешок баранок на развес и сбоку лежал хлеб– черный кирпич и батон. За столом, на табуретке сидела девушка, в джинсах, свитере и светлой косынке. Она закинула ногу на ногу, сверху водрузила гигантскую книгу и была полностью ею поглощена.

–Здравствуйте! – громко и приветливо сказала Света.

Девушка подняла на них глаза, кивнула, рассматривая, потом встала, положила книгу на табурет.

– Мы ищем человека одного, может, Вы нам подскажете? – Света бросила взгляд на сестру.

Та достала из кармана свернутую бумажку.

– Сидор Петрович. Вот. Живет тут, в заповеднике.

Продавщица пробежала взглядом по их одежде, обуви, сумкам, опять посмотрела на лица. Открыла рот, хотела что-то сказать, потом передумала.

–Ну, так как нам его найти?

Девушка наконец-то заговорила.

– Он не из заповедника, дед Сидор. Из местных. Жил тут еще до того, как заповедник сделали. Большая часть старых деревень в лесах уже нежилая, но он один из немногих, кто так и остался, никуда не переехал. К нему пешком надо идти, по просеке, а потом через болото по меткам. Продавщица глянула на их туфли – босоножки у Светы и замшевые лодочки у Вики. Она продолжила:

– Вы лучше вот как сделайте. Сейчас прямо за магазином тропинка вниз, там дом будет зеленый с белыми окошками резными. В нем лесник живет, Славка. Стукнитесь к нему. Он вам и дорогу покажет, и, может, даст сапоги и куртки.

Сестры переглянулись.

– Спасибо,– сказала Света.

Девушка кивнула.

– Баранок купите.

– Зачем?

– Славка любит, – она протянула им бумажный пакет.

Просека показалась Свете разломом или расщелиной в лесу. Будто кто-то взял горячий нож и провел им по куску масла, заставив его расступиться, но совсем немного. По земле шла узкая дорожка, вокруг трава, высокая, некошеная, а дальше – огромные деревья, кроны которых смыкались над их головами. Вика шла впереди, смешно вскидывая ноги в сапогах не по размеру. Лесник действительно снабдил их куртками и обувью, пригодной для трехкилометровой прогулки по лесу.

– Смотри! – Вика показала рукой на деревья. – Все, как он сказал. Действительно, начались елки.

И, правда, лес поменялся. Смешанный– из берез, лип, дубов, звенящий песнями птиц, –сменился на темный и тихий ельник.

Света читала заметку, которую сделала в телефоне, беседуя с лесником.

– Надо дойти до столба, на котором будет написано «37», и повернуть направо, на тропинку сразу за ним.

Красный столб с белыми цифрами они увидели через несколько минут. Тропинка совсем заросла травой, но проглядывалась на опушке, а в самом лесу была отмечена пятнами краски на стволах, через одинаковое расстояние. Вика быстро пошла вперед, видно было, что её торопит и толкает надежда, что вот, теперь, скоро, все станет снова хорошо.

Света шла следом, глядя на обрывки неба среди темных еловых крон. «Так красиво!»–она давно не бывала в таком настоящем, густом лесу. И получала бы от прогулки удовольствие, если бы не поставленная задача, казавшаяся ей весьма сомнительной. «Ладно, пусть попробует. Может, ничего не выйдет, и сестра успокоится. Или получится?» – она чуть заметно пожала плечами. «В любом случае надо чаще выбираться на природу, всей семьей!»– Света заметила просвет среди стволов. Они приблизились к нему, вышли на опушку и оказались на краю болота.

– Никогда не видела ничего подобного! – заметила Вика.

Вширь и вдоль от них, до самого горизонта простиралась топь. Темно-зеленый ковер из растений, с редкими вкраплениями серебряных остовов погибших деревьев. Над поверхностью как будто парило белое одеяло, двигалось, переливалось. Света нагнулась, сорвала одно растение, похожее на заячий хвостик, прикрепленный на травинку. Этих хвостиков вокруг было так много, что болото казалось укрытым пушистым мехом. Она повертела стебелек в руках, положила в карман. Заглянула в телефон.

– Нам нужно идти по деревянным мосткам до первой развилки, потом налево. И вроде бы через минут 15 мы на месте.

Они пошли по скрипучим, нагретым на солнце доскам. Болото пружинило от их шагов как один гигантский батут, медленный и величественный. После развилки в топи появились небольшие черные зеркала озер, лежащих между невысокими грядами. Сестры поднялись на одну из них и увидели поляну. Под ногами была снова плотная земля, вокруг росли деревья, край леса заходил сюда длинным языком. На краю поляны стояла деревянная вышка, а прямо посередине небольшой сруб. Дверь распахнулась и навстречу им, на крыльцо, вышел дед. Свете показалось, что она уже видела его, где-то на старых фотографиях или картинах. Невысокий, с седой бородой и густыми, совершенно белыми волосами. Он был в брезентовых штанах, красной клетчатой рубашке, без обуви. Мужчина присел на скамеечку у входа, натянул ботинки, встал, пригладил волосы и смотрел на них, ожидая чего-то. Сестры подошли ближе, дед несколько старомодно поклонился, сказал неожиданно молодым, густым голосом:

– Пожалуйте, милые девушки,– открыл дверь дома, приглашая их внутрь.

Света заметила, что говорил он на старый манер, выговаривая округлую «о», и вместо «милые» у него вышло «милае», а в слове «девушки» он долго тянул букву е.

За сенями оказалась большая комната с невысокими потолками. Большую ее часть занимала огромная белоснежная печь, с темной полукруглой заслонкой, маленькими дверками снизу, опоясанная по периметру красивыми изразцами с листьями и красными ягодками. Около соседней стены стояла тумбочка с зеркалом. За темный деревянный ободок были заткнуты выцветшие фотографии. Света бросила на них взгляд мельком – мальчик в деревенской рубашке с босыми ногами,– эта самая старая, наверное. Молодой человек с живыми глазами в военной форме. Потом он же рядом с девушкой, почти прижавшись щеками, со смехом в глазах глядят в камеру.

«Какие красивые!» – подумала Света.

Старик, заметив ее взгляд, пояснил:

– Это Мария Степановна, супруга моя. Умерла два года назад. Я для нее даже туалет с унитазом построил, а то ей тяжело было к лесу ходить зимой. Хотите, покажу?

– Нет, спасибо! – выпалила вдруг Вика. – Мы по делу к Вам. Говорят, Вы можете помочь.

Дед посмотрел на нее пристально, пригласил сесть за стол, накрытый белой скатертью. Поклонился иконам в углу и сел напротив.

– Слушаю вас, милые девушки.

Вика вдруг замолчала, и Света сказала сама.

– Сидор Петрович, от сестры муж ушел, бросил её, одну с ребенком.

– Так одну или с ребенком?– он разгладил рукой скатерть. – Как же такое случилось?

– Как, как! – воскликнула Вика. – Мужчина ведь! В клетку не посадишь, нашел другую и ушел.

Дед посмотрел в окно, задумчиво:

– Посадишь, еще как посадишь. Вот мы с Марией Степановной почти 65 лет вместе прожили. Лучшая клетка, милые девушки, – это любовь! – он пристально их разглядывал.

– Неужели можно любить другого человека так долго? Как? – спросила Света.

– Милые девушки, любовь – это самопожертвование в некотором роде. – Он дотронулся до руки Вики. – Так что же ты хочешь? Вернуть его обратно?

Та задумалась, поджала губы.

– Не надо мне его обратно, предателя! Пусть ему худо теперь будет!

Сидор Петрович переплел пальцы, поиграл ими.

– А как именно худо? Смерти мужа желаешь, или чтобы мучился сильно?

Света вздрогнула, посмотрела на Вику.

– Пусть счастья ему не будет с этой женщиной, да и вообще тоже!

Дед кивнул.

– Понятно. Ну, что же, можно и счастье. Только счастье –это явление сильное, Богом человеку данное, отнять его работа тяжелая. Дорогая! - он посмотрел Вике прямо в глаза долгим взглядом.

Она сначала сидела неподвижно, потом спохватилась.

– Да! – порылась в сумке и вытащила красный, лакированный кошелек. – Деньги я привезла. Много!

Сидор Петрович улыбнулся.

– Деньги, – повторил он,–Нет, милая девушка, за деньги только бородавки можно свести, кошачьим хвостом.

И снова бросил быстрый взгляд на Светлану. Она опять вздрогнула, обняла себя руками. Все происходящее ей не нравилось чрезвычайно, и чем дальше, тем больше.

Вика удивилась.

– Так чем же платить?

Старик чуть наклонился вперед, будто пытаясь донести свои слова, сделать их слышнее.

– Бог взвешивает все на весах, и сохранять надо равновесие. За боль платят болью, за любовь – любовью, за счастье– счастьем. Готова ты отдать часть своего счастья, чтобы мужа обделить?

– Нет! – ясно сказала Света.

– Да! – сказала Вика. – У меня его и так не осталось; все, что найдете,– Ваше. Только пусть и он живет, мучается!

Света обхватила голову руками.

– Вика, господи! Что ты делаешь?!

Та обернулась к сестре.

– А что?! В Бога этого я не верю! – она махнула рукой в сторону икон, стоящих в углу. – А вот в возмездие – да! И еще думаю, что счастье– это то, что себе каждый сам достать может, надо только постараться!

Светлана встала.

– Дура ты! Извините. – посмотрела на старика. – Я на улице подожду.

Она вышла за дверь. Дед кивнул, тоже встал, подошел к иконам, отвернул их ликами к стене.

– Негоже им на это смотреть. Ну, что, милая девушка, договорились?

Вика кивнула, она была немного испугана.

– А это, может, больно будет? Кровь моя нужна?

Сидор Петрович покачал головой. Достал с полки картонную коробку и вынул оттуда тряпицу, катушку ниток и иголку. Сел напротив.

– Нет, крови не надо, достаточно слюны. На, облизни и вставляй.

Протянул ей нитку и иголку. Вика почти автоматически лизнула кончик нитки и вставила ее в угольное ушко, потянула. На мгновение ей показалось, что пространство как будто разрезано тонкой красной линией и начинает расползаться в стороны, а между ними... Она моргнула, все было как обычно. Старик забрал у нее иголку, разложил на ладони ткань и стал прокладывать по ней крупные стежки в разные стороны, как будто в произвольном направлении. Вика завороженно следила за его движениями. Тряпочка вся покрылась красными штрихами, когда он потянул за нитку. Полотно стало сжиматься, округляться в комок. Сидор Петрович продолжил шить, протыкая его насквозь, стягивая, пока тряпичная основа почти не исчезла под нитками. Тогда он двумя петлями закрепил конец и оборвал нить. Показал Вике красный шарик, держа большим и указательным пальцами, она зачем-то кивнула. Потом сжал в ладонях тряпичный комок и стал крутить, с заметным усилием, на лбу его выступили капельки пота. Вика затаила дыхание, ей почудилось, что воздух вокруг будто уплотнился, стал горячий, опалил её жаром. И вдруг все закончилось. Старик раскрыл руки– в них было пусто– шарик исчез. Он утер рукавом рубашки лоб.

– Готово. Ух, староват я уже для таких сеансов (Слово «сеанс» он произносил длинно и почтительно, пробуя на вкус, как заморский фрукт. Поднялся, поклонился ей).– Благодарю Вас, милая девушка.

Вика помедлила, выходя из транса, потом тряхнула головой, вскочила. Схватила сумку, кошелек.

– Всё? Получилось?

– Да,– весомо протянул Сидор Петрович.

– А сколько с меня денег?

– Денег не надо,– покачал тот головой, – всё уже оплачено.

Это он тоже сказал как-то по-деревенски «оплочено», вытягивая букву о. Открыл дверь, вышел за Викой на крыльцо. Посмотрел на фигурные облака, плывущие по небу, прислушался к порыву ветра, будто тот что-то прошептал ему на ухо. Чуть заметно кивнул сам себе.

– Милая девушка, дай дедушка тебя поцелует на прощание!

Вика почувствовала, как на затылок легла сильная рука с длинными крепкими пальцами, сжала её голову. А жесткие, но теплые губы прижались к уголку рта, слева, под щекой. Борода защекотала подбородок, но она почему-то замерла, застыла, не в силах пошевелиться. Старик тоже замер и не двигался. К ним спешила Света, гулявшая по поляне. Сидор Петрович отпустил Вику и отступил на шаг назад:

– Ну вот, теперь, всё будет, как ты хотела.

Света схватила сестру за руку. Что-то она ощущала вокруг, что вызывало в ней и страх, и боль, и такое непреодолимое желание немедленно убежать отсюда, что, не прощаясь с колдуном, она потащила Вику за собой, к мосткам, и прочь. Сидор Петрович смотрел им вслед, провел пальцами по губам, улыбнулся облакам.

– И всё будет теперь, как я хотел.

***

– Охота! – внезапно запах проник ей в ноздри, волосы на шее и затылке встали дыбом. Даша нервно застучала пальцем по столу. Следующими всегда приходят мурашки. Вот они, побежали вниз по хребту и замерли у крестца. Она резко распрямилась.

«Какой сильный! Какой неожиданный!»– она попыталась дотянуться, увидеть что там. Нырнула на тонкий план, туда, где мир перестает быть материальным, распустила свои длинные невидимые руки. Они, как щупальца осьминога, всегда пытались добраться и схватить источник запаха.

– Дарья Ивановна! Я решил, вроде.

Она вздрогнула, невидимые руки свернулись в спираль и спрятались внутри живота. Обернулась, глядя на кособокие цифры и кривые линии на доске. Тригонометрия была для большинства школьников темным лесом, в котором они терялись и падали от усталости задолго до просвета опушки. Даша посмотрела на мальчика у доски, его пальцы были измазаны мелом, на класс, пытающийся угадать, получилось у них решить задачу или нет. «Надо отодвинуть охоту в сторону и закончить урок. Как тяжело, хочется бежать, вперед и вперед!»– согласные с ней мурашки в предвкушении прыгали по спине.

После уроков Даша зашла в учительскую, повесила в шкаф прямую юбку, пиджак, сняла туфли. Удобные джинсы, кроссовки, куртка и скорее на улицу, расправлять невидимые руки и ловить ими тонкие линии предначертанного. Инстинкт ищейки не предполагал ни малейшего промедления с момента получения очередного задания. Кто именно их выдавал, она не знала и даже не догадывалась. Каждый раз она просто чуяла, невероятно остро и пронзительно, что вот оно, пришло, раз за разом соглашаясь на выполнение задания. «Да и предполагается ли отказ?»– думала Даша, шагая по асфальту. – «Наверно, это предназначение. Моя функция, которую я выполняю вне зависимости от того, хочется мне или нет. А мне хочется?». Она заглянула внутрь себя, задумалась. Впереди, спрятавшись среди высоких тополей, стоял киоск с мороженым. Даша купила вафельный стаканчик, наполненный крем-брюле, завернула в ближайший двор, на детскую площадку, и села на скамейку. Около качелей спорили первоклашки, выясняя очередность катания. В песочнице лепили куличики малыши, рядом стайка молодых мамаш проникновенно обсуждала особенности детского быта. Даша выключила звук, перестала его воспринимать, развернула мороженое, лизнула его и разложила перед собой всё, что она успела узнать и понять об охоте. Это было похоже на облако тэгов, ключевых слов, одни ближе, другие дальше, более или менее яркие, но все они были взаимосвязаны, и под каждым лежала череда событий, в которых она участвовала, и выводов которые сделала. Например, светящаяся, с мигающими разноцветными буквами фраза «ЭТОТ СТРАННЫЙ МИР», похожая на неоновую вывеску. А за ней– неоспоримое знание, что мир бывает намного интереснее, загадочнее и, в том числе, страшнее, чем о нем думают большинство людей, в рамках существующих парадигм. Или надпись типографским шрифтом, белая, яркая: «СУЩЕСТВА». Прикасаясь к ней, Даша оказывалась в разделе себя, хранившем информацию о том, что, кроме растений и животных, и людей, конечно, в мире есть еще много разных живых существ. А, может быть, даже и не живых. Некоторые случаи, с которыми она сталкивалась, сложно было обозначать как живые, скорее, это явления. Но при этом разумные или, может быть, наделенные определенным намерением. Даша вспомнила одну из недавних охот - нечто невидимое человеческому глазу, но видное многим животным, птицам, например. На тонком плане, представляющее собой подвижный черный вихрь, будто сотканный из маленьких блестящих шариков. Вихрь по не ясному принципу выбирал себе жертву, прикреплялась к ней, будто пиявка, и постепенно, словно бы выпивая. Что именно он забирал у человека, Даша так и не поняла. На него начинали сыпаться всевозможные, как будто случайные, неприятности, заканчивающиеся в какой-то момент фатально. Пиявка отваливалась, охотница чувствовала исходящие от вихря удовлетворение и сытость, а через некоторое время он выбирал следующую жертву. Но в её задачу не входило понимание, а только уничтожение. Ей пришлось поймать и раздавить каждый из этих черных шариков, уворачиваясь от них и не давая вихрю втянуть себя внутрь, чтобы почувствовать, что охота закончена. В тот раз.

Красные тревожные буквы, составляющие слово «ОХОТА». Иногда Даше казалось, что Охота живая. Что это кто-то, кто видит и знает намного больше, чем она сама. И просто нанял её на работу. Она наморщила лоб, пытаясь персонифицировать, увидеть облик, лицо, но нет, что-то неясное, размытое, будто стертое ластиком, а сверху густой туман. «Я просто не помню! Не могу вспомнить! Мне не дают это помнить!»– Даша каждый раз начинала сердиться, но, не находя никого, кроме себя, просто ощущала свое бессилие. Охота всегда начиналась с задания, которое возникало будто бы само собой, как ощущение, похожее на запах у нее в голове. Вслед за запахом приходила информация, затем ее охватывал невероятный азарт поиска цели. Нервное, часто до трясучки, предвкушение боя, столкновения. Сам бой, чаще всего настолько страшный, что чувствовать в процессе что-то, кроме желания уцелеть любой ценой, было невозможно. И как награда, удовлетворение и облегчение от того, что в очередной раз всё закончилось. И она, пусть даже и в помятом виде, но цела, может налить себе большую кружку какао, с зефирками, упасть без сил на кровать. А с утра пойти в школу впихивать в неподатливые юные головы сложные взаимоотношения между углами и сторонами треугольника.

Даша доела донышко стаканчика, облизнула палец, встала, включила звук. Разговоры, детские крики, шум машин, скрип качелей. «Как они без меня? ЛЮДИ (эта надпись была от руки, голубым карандашом), если бы вы знали!». Но ЛЮДИ были просто людьми, больше про них и понимать нечего. Не видели и не знали. «И хорошо! И, слава Богу!»– она пошла по дорожке вдоль детского сада, к пруду, за которым на небольшом пригорке и стоял ее дом.

Даша вдруг вспомнила, что когда-то давно, еще в студенческие времена, она пошла на лекцию одного тибетского ламы. Он много рассказывал про миры и разных существ, интересно, но совершенно не применимо к охоте. Лекция закончилась, и она уже собиралась уйти, как кто-то задал дополнительный вопрос, и лама заговорил об аде. О персональном аде. Даша застыла в дверях и стала слушать, это было близко и так знакомо.

– Фиксированные негативные состояния,– рассказывал лама,–могут стать настолько преобладающими, что после смерти ум устремится не к перерождению, а окажется в персональном аду, состоящем из зацикленных на самих себе явлениях или событиях, связанных или прямо повторяющих то, что человек так и не смог отпустить.

– А позитивные состояния? – спросила тогда Даша. – Бывает персональный рай?

Лама посмотрел на нее пристально, потом снял круглые очки, дужки были отломаны и вместо них к оправе пришита резинка от трусов. Протер их краем оранжевого рукава и ответил:

– В твоем случае– да. Твой персональный рай– это бабочки.

Она сразу поняла, что он имеет в виду, одно единственное событие из детства, которое она вспоминала раз за разом всю жизнь. Было лето, родители снимали дачу в Звенигороде. На выходные приехал отец, и Даша пошла с ним погулять по городу, а потом–к лесу и реке. Бабушка распустила ей волосы и одела в праздничное платье, нежно-розовое, из нескольких слоев прозрачного тюля. Даша бежала по дорожке вдоль реки, над головой в небо устремлялись разноцветные цветы. Тропинка свернула в лес, она залетела в него, взмахнула руками навстречу его тени, и вдруг со всех сторон вспорхнули вверх голубые бабочки. Сотни, тысячи маленьких насекомых летали вокруг нее облаком, похожим на концентрированный кусочек неба. А маленькая девочка танцевала внутри и смеялась.

Она и сейчас почти почувствовала запах летнего леса и легкий шелест крыльев. Усмехнулась: «Я еще жива, но уже обрела два своих персональных ада– это охота и тригонометрия для школьников. Я нахожусь то в одном из них, то в другом, иногда даже не успевая выдохнуть между. А вот бабочки... Похоже, они закончились. Навсегда!».

В этот раз информация оказалась просто письмом в ее электронной почте. Без пояснений и приветствий. Больница номер, корпус номер, этаж номер, палата номер и имя – Виктория. Даша, вглядываясь в буквы, потянулась туда невидимой рукой. Аккуратно, совсем незаметно прикоснулась и одернула. Ожог! Будто на другом конце колба с кислотой. Она снова прочитала строчку. Надо поехать, посмотреть глазами. Пальцы прошлись по кнопочкам клавиатуры, адрес, время посещений. «Успею сегодня.» – она открыла шкаф, перебрала вешалки, на которых висели строгие костюмы школьной учительницы, по два на каждый сезон года. «Вот он!» - на отдельной вешалке отглаженный белый халат. Когда-то она носила его в институте, на практике. –«Пригодится!». Даша аккуратно сложила его в пакет, допила чай и вышла из дома.

Больница оказалась недалеко, всего в часе езды. Старинное здание в большом старом парке. По дорожкам гуляли пациенты в разноцветных теплых халатах, и сновали деловитые медики в халатах белых, плотно застегнутых или накинутых на плечи и развевающихся, как мантия за спиной. Даша остановилась у скамейки, достала свой халатик, надела, застегнула, на лице соорудила выражение занятости и озабоченности, с каким передвигались по территории работники больницы, и двинулась к нужному зданию. Ни на кого не глядя, зашла внутрь, мимо охраны, сразу вперед, к лифту, распахнувшему перед ней двери. Нажала кнопку нужного этажа, доехав, помедлила пару секунд, ориентируясь в номерах на палатах, повернула направо. На ходу достала папку с бумагой, ручку, что-то записала. Прошла мимо дежурной сестры, та не обратила на нее внимания, разговаривая с кем-то из родственников пациентов, открыла дверь нужной палаты, оказалась внутри. Осмотрелась, с деловитым видом заглянула в папку, подняла глаза и остолбенела. Даше почудилось, что кто-то внезапно и очень сильно ударил ее в живот. Она выдохнула, дотронулась до него. Это все ее астральные руки, свернувшись вдруг в комок, пытались спрятаться, скрыться от того, что находилось перед ними.

В палате стояло три койки, расставленные перпендикулярно окну, две вдоль стен, одна посередине. Центральная и левая пустые, убранные, а на правой, чуть повернувшись к стене, лежала женщина. Она спала, тяжело и прерывисто дыша, комкая в руке край одеяла. Поражало ее лицо, вся левая часть его, ото рта, ставшего одним черным пятном, была покрыта темными развилками. Словно кто-то внутри нее пустил корни, и теперь они, разветвляясь, росли под кожей, тянулись к волосам, иногда выходя на поверхность чем-то похожим на тонкие рожки, которые тоже начинали ветвиться. Эти рожки явно почувствовали Дашин взгляд, задвигались, повернулись, как будто смотрели на нее, внимательно, изучающе. Она сделала шаг назад, другой. Услышала в коридоре голоса. Женский громко и истерично спрашивал, мужской бубнил в ответ. Даша вышла, отошла к стене и раскрыла папку, глядя на пустой лист, прислушиваясь.

– Доктор, скажите, что с ней! Что это такое?– это была высокая женщина с короткой стрижкой. Длинными пальцами с ярким маникюром она схватила за рукав мужчину средних лет в белом халате. Он аккуратно вытянул свою руку, повертел ручку в нагрудном кармане.

– Понимаете, Светлана, мы это наблюдаем, делаем анализы. Пока не понятно, что это – вирус, бактериальная инфекция или опухоль. Не понятно, – голос у него стал очень усталый.

–Опухоль! – женщина всхлипнула. Врач усадил ее в кресло, под большой фикус, вручил бумажную салфетку.

– Сделаем все, что сможем. Держитесь!– повернулся и быстро ушел в другую сторону.

Даша села в соседнее кресло, дотронулась до ее плеча. Женщина вздрогнула, подняла глаза.

– Расскажите мне, что случилось.

Лицо у Светы сморщилось, губы задрожали.

– Он! – вдруг воскликнула она. – Он поцеловал ее! Я видела! Это не может быть, я не верю, что такое случается, но знаю,что это он!

Она заплакала, прижала салфетку к лицу. Даша взяла со столика у окна еще несколько штук, протянула Светлане.

– Кто он?

Женщина несколько раз всхлипнула, громко высморкалась и подняла на нее красные глаза.

– Колдун этот! Сидор Петрович!

Колдун. Мурашки, так и сидевшие внизу спины, резко рванули вверх, и Даша почувствовала, как опять приподнимаются волоски на шее. Оно! Есть! Цель найдена!

– Светлана, расскажите подробно.

Через час она вышла на улицу, убирая в карман исписанный лист. Сняла халат, скомкала и сунула в пакет. Цель была определена. Охота началась.

Даша сошла с поезда рано утром. Вперед по платформе, вниз по лестнице и она очутилась на автостанции. Двинулась вдоль металлических остановок, читая номера автобусов. «Вот он, мой, девятый, до самого заповедника,»– она посмотрела расписание. Автобус будет через час. «Ну что же,»–сняла рюкзак, села на скамейку, застегнула куртку, накинула капюшон, поджала ноги. Осень только началась, и дни были теплые, но вот с утра зябко.

«Час–это долго, зато можно подумать,» –сейчас самой активной табличкой в голове стала надпись темными, прямыми буквами –«дед Сидор». Впервые объект, на который она охотилась, был или выглядел как человек. Иногда СУЩЕСТВА показывали ей картинки, даже говорили слова, пытались общаться. Но зачем охотнику разговаривать с дичью? К тому же, чаще всего схватка проходила на тонком плане, а там сложно понять, что не является просто сопровождающими процесс фантазиями. Даша положила руку на рукоять клинка, торчащую сверху из рюкзака. «Никогда не знаешь заранее, как именно уничтожить цель!»–рука немного дрожала, она волновалась.

Напротив остановки притормозил мотоцикл. Водитель– веселый, молодой парень– улыбнулся.

– Вы в заповедник, может быть?

Она кивнула.

– Да, туда.

– Если хотите, я подвезу, – улыбка его стала еще шире, и он протянул ей руку, –Вячеслав. Работаю там лесником.

– Даша, – она подошла, сжала пальцами его ладонь. Теплый какой. Сразу увидела его суть – путь прямой и незамутненный, состоящий из линий, соединяющих простые и прозрачные события его жизни. От самого детства– она увидела маленького мальчика с большой лягушкой в руке– до старости – бревенчатый дом, куча внуков, корова тыкается мордой в плечо.

Её небольшую заминку лесник воспринял как колебания.

– Не бойтесь, я действительно лесник из заповедника! – полез по карманам.– Где-то у меня удостоверение было. Поедемте, до автобуса долго еще, а иногда он вообще может не прийти.

Даша кивнула, надела рюкзак. «Это кто еще кого должен бояться,»– села у него за спиной.

– Я готова.

Он кивнул, положил ее руки себе на пояс, завел мотор, и они поехали вперед. Медленно и аккуратно по городу, но как только выехали на шоссе, Вячеслав прибавил скорости. Ветер засвистел в ушах, Даша почувствовала, как ее волосы, уложенные в привычный учительский пучок, начинают раскручиваться, шпильки выпадают, и вот они взвились за ней, светясь в лучах восходящего солнца. «Может, для этого момента я их и растила? Давно стоило сделать стрижку.» Но она всякий раз останавливалась, жалела. Лесник обернулся, засмеялся, показал ей большой палец. Даша улыбнулась.

Заповедник оказался не так далеко, полчаса дороги, хотя на автобусе, медленно и с остановками, она, наверное, ехала бы часа два. Он остановился у небольшого магазина, Даша слезла с мотоцикла, осмотрелась. Вячеслав открыл дверь, поманил ее внутрь.

– Тут девушка моя работает, попросим чаю, с дороги, – он заглянул в магазин. –Куку! Я тебе покупательницу привез!

Даша зашла в небольшую комнату, поздоровалась с девушкой-продавщицей, хотя нет, наверное, она сотрудник заповедника. Вот на столе какой огромный атлас-определитель лежит. Через несколько минут в подсобке был накрыт стол: травяной чай благоухал из кружек в красный горох, а посередке–тарелка с пряниками.

– А вы сюда к кому?– спросила девушка, немного стесняясь.– По делам? Или в гости?

– По делам, – Даша грела замерзшие руки о кружку. – Мне нужен дед Сидор.

Молодые люди переглянулись. Вячеслав пожал чуть заметно плечами, девушка опустила взгляд вглубь кружки.

– Что? – спросила Даша.– Что не так?

– Да Вам-то он на что? – не выдержал лесник. – Видно, что вы человек нормальный, в отличие от тех.

– Тех?

– Ну, кто обычно к нему приезжает.

– А кто обычно? – ей было действительно интересно.

– Дамочки на дорогих автомобилях, чаще всего, –пояснила девушка.– А пару раз какие-то дядьки на нескольких машинах, с охраной. Вот такие лбы! – она махнула рукой высоко над своей головой.– Вы не такая.

– Я по другому делу. А он сам, дед, какой?

Молодые люди задумались.

– Да вроде нормальный, – сказал Вячеслав. – Все у него на кордоне тихо. Никогда ничего не случается, даже лесные пожары и ветровалы стороной обходят. Видимо, место хорошее. Знали люди, где деревни строить.

– Там деревня?– удивилась Даша.

– Была когда-то. До заповедника, а сейчас он один остался.

– У него жена была. Она приходила в магазин раз в неделю, хлеб покупала, всякое по мелочи,– девушка улыбнулась. – Хорошая такая, седая совсем бабушка, но хихикала постоянно, и гостинчики приносила: ягоды там, цветы. И он иногда с ней появлялся. А сейчас мы его и не видим больше.

– Жена его умерла, и он с болота больше не выходит, не показывается,– кивнул Вячеслав. – Я иногда его вижу, когда хожу по маршрутам. Но он и раньше не разговорчивый был, а сейчас даже здороваться перестал. Так, махнет рукой и идет дальше.

– Вам точно к нему надо? – девушка смешно наморщила носик.

Даша кивнула.

– Точно. Покажете, где это?

Лесник вздохнул.

– Провожу вас немного.

Они шли по лесу, темы для разговоров закончились, Вячеслав иногда что-то отмечал в блокноте. «Работает,– подумала она. – Какая отличная работа, гуляй на природе, рассматривай! Это не школа в большом городе.» Просека просвечивалась насквозь взошедшим солнцем. Даша слушала звуки леса –шелест листьев, поскрипывание стволов, птицы, насекомые. «Как тогда!»– вдруг вспомнила она своих бабочек. Возникло предчувствие, что они совсем близко, сейчас вылетят из того куста впереди или из густой травы на обочине. Она искала их глазами, чувствуя их присутствие, будто бы взгляд на себе и ожидание. Но нет, их не было. «Не сезон,»– немного разочарованно подумала Даша.

У края болота Вячеслав ее покинул, показал мостки, объяснил дорогу и зашагал дальше, вдоль опушки. Она наступила на доски, выгоревшие на солнце добела. Серебряные остовы деревьев в болоте казались абстрактными скульптурами. Вдохнула запах трясины, мха, багульника. Все вместе, как изысканные духи, которые хочется нанести себе на запястья и вдыхать бесконечно. «Наверное, я бы тоже могла прожить тут всю жизнь, в этих видах и ароматах,» – она двинулась вперед. Через некоторое время мостки разделились, одни уходили вглубь болота, к озерам, а другие шли к возвышающимся грядам. Даша пошла медленно, осторожно, решив предварительно затаиться, понаблюдать. На вершине гряды, заприметив укромное место, между заросшим выворотнем и кустами голубики, она вытянулась, легла на моховую подушку, подползла вперед и выглянула. Поляна, дом, вышка. Все, как рассказывал лесник. Колдуна не было видно, она ждала, рассматривала дом и окрестность. Сидор Петрович появился из леса. Возник на опушке, будто из ниоткуда. В брезентовых штанах и куртке, седая голова покрыта капюшоном. Даше показалось, что он посмотрел в ее сторону, на кусты, за которыми она лежала. Но дед прошел вперед, зашел в дом, некоторое время находился там, внутри. Потом вышел снова, порубил дрова во дворе, затем с ведром сходил куда-то к лесу, принес воды. Видимо, там был родник или колодец. Опять скрылся в доме. Она все никак не могла заставить себя встать, подойти и начать схватку.

«Могу ли я развернуться и уйти? Что тогда будет? Как Охота к этому отнесется?»– она лежала на животе, рассматривая росянку, растущую на кочке у нее перед глазами. Невероятно красивые, как драгоценные камни, капли на кончиках ее ресничек. Такие притягательные, она понимала, почему насекомые не могут устоять перед этой ловушкой, так и хочется дотронуться. Прикоснулась пальцем к одному листу, он стал сворачиваться. «Бедный цветочек, я тебя обманула…»– подумала Даша, –Мухи-то нет!» Она увидела, как колдун снова вышел из дома. Он переоделся в костюм с белой рубашкой, темными брюками и пиджаком, на ногах– блестящие туфли. Все это сидело на нем очень ловко, волосы были причесаны, и внезапно он показался Даше актером из рекламы какой-то дорогой марки одежды. Теперь он точно смотрел в ее сторону, подошел чуть ближе, махнул рукой.

– Даша Ивановна, выходите. Вечереет, скоро комары лютовать начнут. Давайте поговорим, обсудим.

Она замерла, чувствуя, как внутри у нее все сжалось в комок. Поймала себя на этом, усмехнулась. Встала. Расправила в разные стороны свои невидимые всем, но явно заметные ему руки, как огромный веер, опасный, смертоносный, и пошла на встречу. Ближе к дому сбросила рюкзак, вытянув из него клинок. Сидор Петрович посмотрел на лезвие и вдруг широко улыбнулся.

– За моей головой пришла! – радовался он. – Но вот дело какое, Ваша голова мне тоже нужна, я поэтому письмо и отправил. Даша замерла.

– Письмо? Как?

– Через компьютер. Про женщину ту. Лесника как бы попросил настоятельно, он и написал. Это как сон навеять. Он сделал все и сам не заметил. И встретить Вас тоже его направил, а то автобусы плохо ходят.

Он опять посмотрел на клинок.

– Заходите в дом, Даша Ивановна. Тепло, светло, чаю могу налить, если изволите.

Она покачала головой.

– Не изволю, – но в дом зашла, села за стол, положив оружие перед собой.– О чем говорить хотите?

Колдун сел напротив, глядел на нее весело и без страха.

– Чудовищем меня считаете, но нет, я, скорее, меняла. Могу по желанию человека и только по совершенному согласию поменять что-то в его жизни. Заменить одну часть линии судьбы на другую.

Даша вспомнила лицо женщины в больнице, покрытое живыми выростами.

– А цена? Я видела, что случается с теми, кто с Вами меняется.

Старик кивнул.

– Цена высока, но назначена она не мною, а ими.–Он поднял палец вверх.– Что касается женщины той, выздоровеет через неделю– другую. Счастлива только уже не будет, но таково было ее желание. Мне нужно было отправить приглашение, чтобы Вы не смогли отказаться от визита. Хотел увидеть Вас снова!

– Снова? – она разглядывала избу, печь, фотографии. Посмотрела в его ясные и очень светлые глаза. – Мы встречались уже?

–Да! Я Вас тогда и заприметил. Положил глаз, так сказать, с прицелом в будущее. В Санкт-Петербурге, в 1897. Я на вокзале носильщиком работал, помогал багаж спустить, погрузить, молодой еще был, резвый, хотел мир, людей посмотреть, в столицу уехал. А Вы с поезда сошли, и сразу как свет вокруг, чистую душу издалека видать. Шляпу поправили, клинок на поясе,– он бросил взгляд на лежащее между ними на столе оружие. –Тот же? И пошли так вперед, щурясь на солнышко, я только стоял и глядел вслед пораженный.

Даша потерла лоб.

– 1897? Да я и не родилась еще тогда.

Дед пожал плечами.

– Это тело рождается то тут, то там. А душа, она всё та же. И все такая же чистая! – он улыбался.

– Так что вы от меня хотели?– ей стало интересно.

– Все расскажу и покажу. – Он посмотрел на фотографию на стене. – Думали ли Вы когда-нибудь, Даша, о предназначении. Кто дает его нам, без выбора, как неизменную инструкцию? План, от которого нет возможности отступить?

– Так можно все, что угодно оправдать. Любые свои поступки, предназначено и все.

– А Вы можете не быть охотником?

Она задумалась.

– Нет. Думаю, это больше меня. Я могу умереть, а охотник останется.

– Вот-вот! – он закивал. – Я тоже исполнял то, что предназначено моей природой.

– Кромсали чужие жизни за высокую цену? Лишали счастья, здоровья, любви?

– И это тоже. Скрывать не буду. Но потом во мне что-то повернулось внутри, я Машу мою встретил. –Он указал на фотографию с веселой девушкой. – Как это случилось, до сих пор не понимаю. Заехал в деревню, мимоходом, и вот она, стоит цветок нюхает, из-под платка, вдоль шеи прядь волос. А потом она убежала, а я вижу, следы ее на мху водой наполняются, и в воде зайчики солнечные играют. Нужен ли для настоящей любви повод или это просто стрела, выпущенная богом, как римляне верили? Я за ней тогда пошел, и так на все эти годы. Изменила она и меня, и мое предназначение.

Даша смотрела ему в лицо, морщинки на лбу, искорки в глазах. И вдруг почувствовала, первый раз в жизни, что Охота отступила, отделилась от нее и просто стояла рядом, а не была у нее внутри, захватившим власть диктатором.

– Зачем же Вы меня заманили сюда? Я только убивать умею. Хотите умереть?

– И это тоже, – согласился он. – Но и много большее. Предложение у меня есть к тебе. К душе твоей, которая не только убивать умеет. Ты об этом не знаешь пока. Поменяться.

– Что на что?

– Это лучше показать. –Он встал. – Идите за мной.

Даша сделала шаг от стола, дед Сидор обернулся.

– Клинок свой не забудьте, пригодится, может.

Они прошли в небольшую комнату с полками, на которых стояли стеклянные банки, мешки, хозяйственный инвентарь. В стене была небольшая дверка, за ней лестница вниз, в темноту. Он включил газовый фонарь, посветил. Спустились, Даша огляделась. Пара деревянных бочек, полки, на них пыльные банки с ягодами, вареньем, грибами.

– Марья Степановна еще делала. Ее руками, любила сладкое. Я-то, на самом деле, не ем, только вид делаю. – Сидор Петрович повесил лампу на крюк, торчащий из стены. Сел на длинную деревянную скамью. – Устал я этого голема лепить, Даша Ивановна. В юности интересно было. Потом с Машей хотел рядом быть, а теперь… такой груз… не могу больше… да и незачем. Следуй за мной, когда преображусь, приглашаю тебя в своё Тайнище.

Он лег на спину, вытянув руки по швам, закрыл глаза. Прошла минута, другая, Даша заметила, что тело его стало выцветать, будто цветная фотография превратилась в черно-белую. А затем, словно помутнела, линии искривились, нарушились и на том месте, где только что лежал колдун, остался серый густой сгусток, подвижный и легкий. Он, будто жидкость, стек на земляной пол и заструился куда-то вглубь погреба. Она хотела взять лампу, но заметила, что серый туман стал светиться ярче и ярче. Настолько, что проявились круглые своды и проход впереди. Пальцы сжали клинок, «на месте», и Даша пошла за ним, за переливающимся искорками облаком, плывущим в темном земляном туннеле. Они молча двигались, и ей показалось, что частично уже переместились на тонкий план, как бывает во сне, когда помнишь, что ты спишь, чувствуешь свое тело, лежащее в кровати, но при этом сновидишь истории и события. Свод расширился и стал мерцать, будто усыпанный золотым песком. С каждым шагом нити становились гуще, свет ярче. Туман внезапно уплотнился, стал похож на темную ленту, стремительно полетел вперед, и Дашиным глазам открылась невероятная картина. «Все-таки я сплю!» –думала она, рассматривая огромное пространство, будто гигантский пузырь или кокон, сотканный из золотых нитей, светящийся, мерцающий. «Наверно, вот так же внутри воздушного шара, летящего к солнцу. » – подумала она. Серый сгусток, бывший недавно Сидором Петровичем, потек дальше, потом будто врезался в препятствие, растекся по нему, впитался внутрь, а оно, вобрав его в себя, вспыхнуло ярким светом. Даша прижала руку к глазам, задрала голову, рассматривая.

«Что это такое? Живое существо? Неизвестное создание?» – перед ней возвышалось что-то или кто-то, похожий на огромное золотое дерево, или же рога, рог, растущий прямо из поверхности кокона. Мощное основание, как ствол, на высоте разветвлялось на множество отрогов, заканчивающихся разноцветными сферами, воронками и закорючками.

– Кто ты? – спросила она. – Растение? Животное?

Голос Сидора Петровича раздался прямо у нее в голове:

– Я не знаю, да и какая разница?

– Я никогда не видела и не слышала о таком.

– Ну…– он хмыкнул.– Память о таких, как я, утеряна среди людей, но не совсем. Всегда остаются отголоски, в сказках, наверное, еще можно что-то прочитать о золотом дереве, исполняющем желания?

– И забирающем счастье взамен?

– Знаешь, счастья стало так мало. И забрать-то нечего. Так изменился мир. Ты заметила?

Даша задумалась.

– Я не уверена. Я живу не так долго.

– Именно поэтому они и лишают вас памяти, перерождая раз за разом, чтобы трудно было сделать выводы. Сама-то ты часто счастлива? Много его было в твоей жизни?

Она потерла лоб.

– Пару капель.

– Вот и мне пришлось последнее счастье собирать годами, по капле.

– Зачем?

– Чтобы наполнить их.

Даша оглянулась и увидела, как засветились вокруг золотые шары, парящие на тонких ножках, как на ниточках.

– Что это?

– Это мои плоды, золотые яблоки, так их называли древние греки. Я наполнял их только счастьем, только радостью, весельем и смехом. Самыми лучшими мгновениями, специально для тебя.

– Для меня?– она была поражена. – Зачем? Почему?

– Для прорастания, им нужно тепло Чистой души, но я хотел, чтобы они стали твоим счастьем. Это тот обмен, который я тебе предлагаю.

Даша подошла к одному из шаров, протянула к нему руку. Он сначала отпрянул, а потом сам потерся о ее ладонь, как котенок. «Привет!»– услышала она тихий шепот у себя в голове. И сразу за ним картинка: берег моря, волна, набегающая на ноги, насквозь освещенная солнцем. На песке сидит мальчик с большой ракушкой в руке. Приложил к ней ухо, зажмурился. Открыл один глаз и протянул раковину ей. «На, послушай, море здесь и море там, внутри!». Видение закончилось. Она погладила следующий шар. Здание из красного кирпича, перед ним прямо в луже, замочив брюки, стоит мужчина с огромным букетом, задрав голову, смотрит вверх, смеется. Она проследила его взгляд: окна в здании наполовину окрашены– больница; а на втором этаже, в левом окне, прямо над линией краски –новорожденный в вытянутых руках, как лучший приз. Она трогала плоды, один за другим, рассматривая и чувствуя их наполненность. Потом повернулась к дереву.

– Как же люди смогли с этим расстаться? Отдать это тебе? Зачем?

По его ветвям побежали огоньки.

– Они всегда приходят сами, и отдают это добровольно, оно им просто не нужно, вернее, не так нужно, как что-то другое. То, на что они хотят поменяться.

– А что может быть лучше?

Он вздохнул.

– Всегда одно и тоже –богатство, и власть, иногда месть. Ну, так что, будешь меняться?

– Что на что? Я так и не поняла.

– Я должен уйти, они не прорастут, пока я здесь. Самопожертвование– на нем строится продление нашего рода. Да любого рода, на самом деле. А ты приглядишь за ними, поможешь им, согреешь. А взамен у меня есть дар для тебя.

– И что это за дар? Настолько весомый, что я останусь здесь, так? Моя жизнь закончится?

– Нет, она начнется, и совсем по-другому. Мой дар– это твое счастье, абсолютное и бескрайнее.

Даша закрыла глаза и увидела, что он ей показывает.

– Мой персональный рай?

– Да, и ты сможешь делать там все, что захочешь.

Она уже знала свой ответ, он возник у нее внутри прежде мыслей и сомнений.

– Да, я согласна.

– Тогда коли! Прямо сюда!

Внутри дерева вдруг появилась пульсирующая рубиновым светом щель. Даша подошла, почувствовала, как между ней и деревом стоит Охота, высокая фигура, с белым лицом и огромными черными глазами. Она размахнулась и рассекла ее надвое, половинки стали срастаться, но Даша уже прыгнула сквозь них вперед, поворот, снова взмах, и она вонзила в пылающий огонь свой клинок. Он потонул в горящем горниле, дерево погасло, стало сжиматься, уплотняться. Превратилось в огромную каплю на тонкой ножке-ниточке, потом рухнуло вниз, разлилось и замерло. Всё изменилось, обмен состоялся. Вокруг стало темно, в бесконечной пустоте парили золотые шары, а перед ней оказалась гладкая впадина, похожая на блюдце с чуть приподнятыми краями. Даша дотронулась до нее– теплая, мягкая– от ее пальцев по поверхности пробежала волна. Даша забралась внутрь, вытянулась, зевнула.

– И еще! Я хочу то самое розовое платье, – сказала она мечтательно.

Ее джинсы, свитер и куртка исчезли, и под пальцами возникло облако нежного тюля. Она расправила свои невидимые руки, взяла в каждую по золотому яблоку. Погладила их. Они довольно заурчали в ответ, засветились с переливами алыми лучами.

Даша закрыла глаза и увидела лучи солнца, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, просвечивающие насквозь листья, превращающиеся в яркие витражи. К небу взмыли тысячи голубых бабочек. Она засмеялась, закружилась, взмахнула руками и начала танцевать.

## Сервировка имеет значение.

Дорогой Ринпоче, наконец-то я собралась написать Вам письмо, как и обещала. В тот момент, когда эту историю можно считать законченной. Я полагаю, это так, хотя все чаще и чаще меня посещают мысли о том, что закончится она, когда я сама окажусь там же, где мои маленькие друзья. Но, вероятно, Вы скажете, что и это не конец, а только очередное начало. Видите, я прочитала Ваши книги. В любом случае, оттуда я не смогу написать Вам, поэтому сделаю это сейчас, принимая сегодня за определенную логическую точку в этом бесконечном процессе. Я часто разговариваю с Вами мысленно, внутри своей головы. И уже некоторое время, как Вы совершенно ясно отвечаете мне. Мне кажется, что из этих бесед Вы и так знаете, как всё произошло, и, возможно, наблюдали процесс. Но буквы вернее, и я сажусь и пишу их. В свое письмо я вставлю отрывки из своего дневника, который, наверное, более чем я сейчас, может дать ощущение происходившего.

25 августа.

Море и дюны. Валяясь среди кочек голубой травы, глядя на набегающие волны, закапывая пальцы ног в песок, а потом вырисовывая ими узоры, можно потерять счет дням. Сегодня мы с Маськой выкладывали рисунки из отшлифованных морем палочек. А Гера построил шалаш из сухих веток, собранных в дюнах. Сверху он накрыл его обрывками рыболовных сетей и мочалками водорослей, плавающих на мелководье. Мы забрались в него и смотрели на закат, на яркое и большое солнце, как будто мы поймали его в клетку. Хотя, на самом деле, в маленькой клеточке прятались сами мы. А когда, уже в сумерках, мы уходили с пляжа, я оглянулась на волны и поняла, что отпуск закончился. Завтра домой.

28 августа.

Только сегодня я пробую записать это странное дорожное происшествие. Мы хотели выехать домой рано, с утра. Все-таки до дома несколько сот километров. Но поддались искушению по дороге еще раз окунуться в море, пройтись, скользя пятками по поющему песку, проведать наш шалаш. Глоток, еще один глоток, каждый кажется последним. Маська кинул на прощание монетку в набегающую на его босые ножки волну, чтобы вернуться. И вот, с последними лучами солнца мы поехали от моря, от лета, домой, к надвигающейся осени и последующей за ней, как всегда, очень длинной зиме. Маська сидел в детском кресле, задумчиво наблюдая пробегающий за окном пейзаж. Мы с Герой мучили навигатор, пытаясь проложить самый краткий маршрут до дома, выгадывая то сто, то сто пятьдесят километров, срезая большие города, расположенные на центральных дорогах, через проселки и леса. И вот ночь и лес за окном. Кофе, купленный на последней заправке, уже закончился. А дальше опять только лес. Один час ночи, два часа ночи, три. Маська давно уже спит, а я смотрю на Геру. Он старается выглядеть бодрым, включил музыку громче и, подпевая себе под нос, крепко держит руль. Снаружи непроглядная темнота. Дорога, свет наших фар, иногда мчащиеся навстречу фуры. Я бросила взгляд на экран навигатора. Впереди еще больше трехсот километров. Гера потер глаза, не доедем, надо остановиться и поспать. Он соглашается. Но дорога узкая, извилистая, без обочины, остановиться негде. По навигатору ни одного населенного пункта на ближайшие сто километров. Мы снижаем скорость, начинаем вглядываться в темноту, в лес, подступающий со всех сторон. Гера вдруг резко вздрагивает, чуть не заснул. Открывает окно, вдыхает холодный воздух. Потом показывает: «Смотри-ка, съезд!». Мы сворачиваем, ниже уровня дороги фары освещают просторную поляну на опушке. Я выхожу из машины, гляжу на затянутое облаками ночное небо. Где-то там, за ними, светит луна. «Уф!» – Гера глушит мотор, свет и через минуту уже крепко спит, устроившись сразу на водительском и пассажирском сиденьях. По ночам зябко, кутаясь в кофту, я сажусь рядом с Маськой. Поправляю одеяльце, он равномерно сопит из автокресла. Слушаю ровное дыхание Геры. Откидываю голову, закрываю глаза, но сон почему-то не идет. Прижавшись щекой к обивке, я смотрю на облака, на показавшийся краешек луны. Опять закрываю глаза, но слышу голоса вдалеке. Неразборчивый разговор, кто-то что-то спрашивает, кто-то отвечает. Судя по интонациям, собеседники не довольны. Я думаю, что мы остановились у хутора и потревожили хозяев. И вот они идут выяснять, кто мы такие. Я кладу руку на карман, в нем еще остались бумажные купюры местных денег. Договоримся. Голоса приближаются, надо бы выйти им навстречу, пока они никого не разбудили. Я открываю глаза, смотрю в окно. Вокруг темнота, чуть виден силуэт леса на фоне неба. Я вглядываюсь, пытаясь различить разговаривавших людей.

В этот момент облака расступаются, и показывается полная луна. Она заглядывает в машину, светит на лес, окрашивая серебром стволы. Я чувствую, как мое дыхание перехватывает, и резко сажусь. Высокая трава на опушке раздвигается, и на поляну выходят маленькие человечки. Луна освещает их тревожные, недовольные лица. Я выдыхаю, провожу ладонями по лицу, потом выкручиваю кожу на руке: «Больно! Нет, не сплю!». Человечки, не более полуметра ростом, их много, толпа, заполняют все вокруг. И вот теперь я слышу их голоса, понимаю их разговор.

– Кусать! Кусать! Кусать! – восклицают некоторые.

– Рвать и кусать! Рвать и кусать! – вторят им другие.

Я цепенею от ужаса, опять перестаю дышать. Они подходят ближе и ближе, окружают машину. Я различаю диалоги:

– Дай, дай я откушу кусочек.

– А мне шины, дайте я съем их шины.

– Мотор! Чур, я сегодня ем мотор!

– А мне то, что внутри! Этих людей! Кусочек!

Я зажмуриваюсь, опять щипаю себя за руку. Открываю глаза. Они на месте, толпятся вокруг, шепчут, вскрикивают.

– Кусочек мне! Кусочек! И мне!

Я выглядываю в окно и встречаюсь взглядом с кем-то из них.

– Погодите, давайте посмотрим, кто там внутри, – предлагает один из голосов.

Они начинают ловко, как гимнасты, взбираться друг другу на плечи. Машина облеплена маленькими телами. Заглядывают в окна, смотрят на меня, на Геру, перешептываются. Я вижу, как окно рядом с Маськой заполняется лицами, прижимающимися к стеклу щеками и крошечными ладошками. Он что-то бормочет во сне, причмокивает, поворачивается. Они разглядывают его спящее лицо, а я – их. Маленькие, с кулак головы, взъерошенные патлатые волосы, взрослые черты, только глаза почему-то большие, как у детей, внимательные, глубокие. Один из них приоткрыл рот, и я вижу ряды острых, как иголочки, зубов.

– Там мальчик! – говорит он, оборачиваясь к остальным. По толпе пробегает шепот.

– Мальчик! Там мальчик! Там маленький мальчик!

На несколько мгновений они застывают, а потом, как будто отхлынувшая волна, скрываются в лесу. Я вижу несколько силуэтов, колышущуюся траву, луна опять прячется за облака, поляна погружается в темноту.

Меня трясет до самого рассвета, и только с первыми лучами солнца я с облегчением понимаю – они не вернутся. Выхожу из машины, обхожу вокруг. Никого, никаких следов, может, я сошла с ума? В лес уходит асфальтная дорожка, лежат бетонные плиты и столбы. Вскоре проснулся Гера, за ним Маська. Он выскочил из машины и сразу стал бегать по поляне, оказавшейся небольшой стоянкой, от травы до дороги, от въезда до столба, спрятавшегося в кустах. Я вижу на столбе большую каменную табличку. Подхожу ближе и, холодея, читаю: «Памятник-мемориал жертвам холокоста. На этом месте в 1942 году было расстреляно и захоронено 4000 детей, узников концлагеря N».

– Гера! – кричу я. – Гера!

Он подходит, становится рядом. Я сбивчиво рассказываю про ночных посетителей. Он кивает, потом пожимает плечами.

– Кто знает? Может, они тут действительно живут, а, может, ты просто заснула и видела сон?

30 августа.

Я продолжаю думать об этом. Убитые дети и сердитые человечки. Почему? Проще всего решить, что я спала и видела кошмар. А если нет? Даже сны включают в себя фрагменты того, что происходит в жизни. Что если они там есть? Бедные дети. Уже не дети. Уже давным-давно не дети. Почему? Это не укладывается в моей голове.

5 сентября.

Мы поехали за город, провести бабье лето на даче, погулять по лесу и поискать грибы. Теперь я боюсь леса. Мне кажется, он смотрит на меня. Они смотрят. Из невысокой травы, шуршащей под ногами, выглядывают из-за стволов. Я зашла в рощу, постояла и вернулась к машине. Гера ничего не сказал, но заметил.

7 сентября.

Ходила в храм. Если ехать к нашей даче, то по дороге, на берегу реки – большая деревня. А на холме, среди редких сосен – небольшой храм. Деревянный, покрашенный светлой краской со скромными черными куполами. С одной стороны – деревенское кладбище, с другой – частное хозяйство: дом, сад, огород. По траве, между клумб бегают курицы. Батюшка с лопатой что-то копал в саду.

Я подошла, поздоровалась. Он отставил лопату, отряхнул руки. Пригласил внутрь храма. Первые вопросы: как меня зовут и крещеная ли я.

– Имя не человеческое, – качает головой. – И что некрещеная плохо.

Внутри здания прохладно, мы медленно идем к иконостасу. Краем глаза я рассматриваю порядком облупившуюся роспись на стенах. Люди с трагическими лицами несут куда-то кресты. Батюшка, отец Александр, показывает на них и говорит что-то про великомучеников. Я киваю, сбивчиво рассказываю. Он слушает, чуть наклонив голову на бок. Молчит, разглядывает мое лицо. Подводит меня к иконе и дает свечку. У него на руке наколка, парашют и буквы – бывший десантник. Теперь я тоже с интересом рассматриваю его лицо. Если убрать бороду, подстричь волосы – скуластый, широко поставленные яркие глаза.

Берет мою руку в свою, поджигает свечу и ставит в подсвечник.

– Проси у Богородицы помочь тебе.

– В чем?

– В деле твоем. Ты же помочь им хочешь.

Я замираю, прислушиваюсь к себе, киваю. Да, хочу.

– Думаете, получится?

Он опять внимательно глядит в мое лицо. Мы выходим наружу, стоим на паперти, я щурюсь на яркое солнце.

– В любом деле возникают препятствия, – вдруг говорит он. – Иногда это люди или обстоятельства. Иногда они только тут, – дотрагивается пальцем до виска.

– Препятствия? – переспрашиваю я.

– Да. У Дьявола работа такая, создавать препятствия. Но их всегда можно преодолеть. Усилием и божьей помощью. Удачи!

Я не понимаю, о чем он.

– Как это?

Отец Александр идет в сад. Оборачивается.

– Для себя я понял, что все разнообразие препятствий можно разделить как бы на два потока, для большинства людей, в мирное время, – на мгновение взгляд его уходит куда-то далеко. – Те, что связаны со страхом, и те, что связаны с ленью. С ленью я борюсь усилием над собой, а со страхом, молясь господу нашему, – он крестит меня рукой. – Вам пригодится и то и другое.

Я обхожу его дом, сажусь на пригорок около рощи, смотрю на купола. «Лень? Пожалуй, я понимаю, как с ней справляться. А вот страх...» – чувствую глаза, много глаз, смотрящих мне в спину. Вскакиваю, иду дальше. Меня догоняет женщина, в длинной красной юбке и полотняной рубашке. Матушка. Протягивает мне пластиковую бутылку с водой.

– Нате, у Вас нет, наверно.

Я верчу ее в руках.

– Что это?

– Вода святая. Может пригодиться, хотя вряд ли, – она вздыхает.

– Почему? – удивляюсь я.

Матушка поднимает брови.

– Вы некрещеная, да и дети-то там, наверное, были еврейские, не христианские.

Дома я отдаю бутылку Гере, рассказываю.

– Говорят, дети еврейские, – чувствую, как по щекам катятся слезы.

Он гладит меня по голове.

- Мы туда можем вернуться, если ты хочешь.

Я киваю. Он продолжает.

– Но, может, она и права? Возможно, тебе надо еще и в синагогу сходить? Вдруг у них свои методы? – он смотрит бутылку на просвет, ставит ее на полку.

15 сентября.

Мы в городе. Лето окончательно ушло, зарядили дожди.

Ребе внимательно меня разглядывает. Потирает ладонью рукав пиджака, будто пытаясь стереть там какое-то пятно. Смотрит на темную ткань, потом проводит рукой по лбу.

– Имена у вас странные, книжные.

Я пожимаю плечами.

– А как это далеко? – спрашивает он.

– Около четырехсот километров отсюда. Меньше.

– Далеко, далеко, – качает головой. – У нас принята молитва, изкор, для поминания душ умерших.

Ребе садится за стол, достает бумагу и пишет.

– Имена их знаете?

Я отрицательно качаю головой. Он морщится, пишет дальше. Отдает мне лист.

– Сможете прочитать?

Перед моими глазами вязь мелких, незнакомых букв.

– Нет, наверное.

Он снова морщится.

– Все равно берите. А я буду помнить о них, – он показывает на ящик. – Пожертвование надо сделать, чтобы души умерших возвысились.

27 сентября.

Мы опять на этом месте. День… Небо затянуто облаками. Я иду по дорожке в лес, Гера с Маськой шагают рядом. У опушки Маська вырывается, бежит обратно к машине. Он боится. Гера пытается взять его на плечи, но я машу рукой.

– Не надо, я сама схожу туда.

Углубляюсь в лес, мимо бетонных столбов, это что-то вроде обелисков. Дорожка поднимается вверх, на холм, потом резко сбегает вниз, к небольшой площадке. Над ней просвет в кронах, видно небо. Среди мхов и травы каменные плиты, на них памятные надписи, даты и имена, имена, имена, имена. Я обхожу их все. Чувствуя себя неловко и глупо, брызгаю их святой водой из бутылки. Потом сажусь на мшистую кочку. Дотрагиваюсь до голубого лишайника. Он мокрый, мягкий, податливый. Достаю молитву, написанную ребе, верчу в руках, не сразу даже понимая, где верх, а где низ. Вздыхаю, сворачиваю и кладу под камень. Сверху укладываю мох и шишки.

Я сижу и смотрю на небо. Должно что-то измениться? Или нет? В чем и как? Погружаю пальцы сквозь мох и опавшие листья, в землю.

– Поговорите со мной! – прислушиваюсь. Вокруг тихо, вдалеке скрипнуло дерево.

– Эй, вы тут?

Вдруг я чувствую прикосновение. Сразу ко всем своим пальцам, будто кто-то, там, в земле, схватился за них и легонько потянул на себя. Меня бросает в ледяной холод, будто плашмя на глыбу льда. Удар! Столкновение! По телу проходит волна ужаса, подбрасывающая меня вверх. Я бегу, бегу оттуда так быстро, как могу. Через холм, вниз, к паркингу. Гера хватает меня, задыхающуюся, прижимает к себе.

– Ну, ничего, ничего, – приговаривает он. Я плачу.

Драгоценный учитель, если бы не Вы, то на этом вся история была бы закончена. И, наверное, со временем превратилась просто в странное происшествие, которое не очень приятно вспоминать, и от того просто перестаешь это делать. И уже спустя несколько лет не разберешь, что там происходило и как. И, что важнее, я бы осталась той, какой была. Сейчас, когда я смотрю на себя тогдашнюю и себя сегодняшнюю, то мне сложно выстроить ряды плюсов и минусов. Я уже другой человек, и мне это незачем. Как и многое другое. Вы знаете, у русских есть загадка, про капусту: сто одежек и все без застежек. Я проживала жизнь, даже и не подозревая, что там, внутри, под моими одежками, замечая только верхний их слой. И вот, когда в один момент их лишилась, то увидела свою кочерыжку. И рада, что это и есть я.

2 ноября.

У всей этой истории случилось продолжение, неожиданное и странное. Сегодня я шла по проспекту, разглядывая дома и переулки старой части города. В темной арке вдруг вижу объявление-указатель, магазин всяких восточных штук. Благовония, да, травяные густые благовония, это то, что нужно для холодной и пасмурной осени.

Я прохожу в арку и следую указателям во дворы. Стрелка приводит меня к лестнице у двухэтажного старого дома. Я поднимаюсь, открываю дверь. Тепло, свет и этот приятный запах. В магазинчике я набираю душистых палочек, пирамидок и шариков. Пока продавец упаковывает их по пакетам и щелкает калькулятором, осматриваюсь. Яркие картинки с разными неизвестными персонажами, много радуг, в которых нарисованы незнакомые символы. Книги с непонятными названиями. Целую стену занимает доска объявлений. На ней какие-то ксерокопии, записки карандашом на тетрадных листочках и афиши. Я смотрю на одну. На ярком, шафраново-желтом фоне фото пожилого азиата в круглых очках. Лекция из цикла «Осознание смерти» – черная надпись сверху. Слово «смерть» с игривыми завитушками по бокам, напоминающими облака. Я вдруг вспоминаю лес, пасмурное небо над головой и прикосновение. Вздрагиваю. Продавец замечает, говорит что-то про даты и стоимость. Моментально соглашаюсь. Он протягивает мне бумажный пакет, я автоматически смотрю внутрь. На дне лежат аккуратно расфасованные и подписанные благовония, а сверху, будто осенним листом, желтый билет.

10 ноября.

На лекции я не понимаю ничего. Вслушиваюсь в незнакомые слова, термины, имена, звучащие из микрофона переводчика. Они ни с чем не ассоциируются у меня в голове и не складываются вместе. Я только различаю фрагменты инструкций, что надо делать то-то и то-то и вот так-то и так-то. Остальное как ядерная физика. Тру уши, чтобы ни заснуть, начинаю разглядывать людей в зале. Сосредоточенные, вдумчивые лица. Они-то явно знают, зачем сюда пришли. Рядом с переводчиком, на сцене, сидит тот самый старик с афиши. Это лама, из Тибета. Он что-то говорит вполголоса, переводчик слушает, а потом вещает в микрофон. Я смотрю на ламу, раньше я их только в кино видела. На нем что-то вроде желтого халата или это ряса? Белый шарф свисает с шеи. Он сидит на чем-то вроде танкетки или диванчика, поджав ноги. На носу маленькие круглые очки. Он вдруг поворачивается в мою сторону, будто почувствовав взгляд, смотрит прямо мне в глаза. Или мне так кажется?

После лекции идут вопросы и ответы. Я сижу и жду чего-то. Потом выстраивается очередь на благословение. Я кутаюсь в пальто и уже полулежу в кресле, наблюдая, как лама каждому что-то говорит, иногда дотрагиваясь до плеча подошедшего или руки. Я уже немного дремлю, когда очередь заканчивается и рядом с ним остаются только пара человек и переводчик. Они помогают ему подняться, один протягивает пальто, другой собирает какие-то бумаги. Работники зала убирают микрофон, сматывают провод. В зале гаснет свет. Лама спускается вниз по ступенькам, идет к выходу. В дверном проеме он останавливается, поворачивается ко мне и делает взмах рукой. Они ждут, пока я подойду, переводчик смотрит на меня с сомнением, но говорит:

– Ринпоче приглашает Вас на чай.

Я складываю ладони, чуть кланяюсь, так делали все на сцене. Лама вдруг улыбается, кивает, идет дальше. На улице ждет большая машина. Я, не раздумывая, сажусь в нее. Мы недолго едем по улицам, выезжаем на проспект, потом петляем в переулке и, в результате, оказываемся во дворе, у того самого магазинчика. Дверь на первом этаже ведет через небольшую гардеробную в просторный зал с высокими окнами и деревянным полом, усыпанным разноцветными подушками. Все раздеваются, снимают обувь и проходят внутрь. Я оглядываюсь, рассматриваю картины на стенах. Те же веселые персонажи, что и на открытках в магазине, но нарисованные вручную, на ярких полотнах ткани. У некоторых сверху спускается полупрозрачная шторка, и они выглядывают из-за нее, как из окошка. Дальше, за залом, просторная кухня, большой стол, длинные скамейки. Во главе стола большое мягкое кресло. Лама опускается в него, предлагает мне сесть рядом на скамейку. Он говорит со мной по-английски. Откуда-то появляется девушка. Она расставляет на столе тарелочки с чем-то вроде крохотных жареных пирожков, разливает чай. Я подношу чашку к губам. Чай густой, с запахом травы, молоком и маслом. Делаю глоток. На вкус ужасный, но я все равно пью. Смотрю на ламу, и смущение уходит. Я успокаиваюсь и расслабляюсь. Он тоже делает несколько глотков чая. Кидает в рот пару пирожков, задумчиво жует. Потом снимает очки, почему-то они без дужек, просто на белой резинке, пришитой к оправе крупными стежками.

– Расскажи мне, что случилось, – предлагает он по-английски.

Я пытаюсь, сбиваюсь, не могу подобрать слова. Он говорит что-то девушке, на мягком незнакомом языке. Через минуту приходит переводчик, садится напротив меня, внимательно слушает ламу, поворачивается ко мне.

– Пожалуйста, представьтесь и объясните, что произошло.

Я называю свое имя, лама смотрит весело, переводчик удивленно. Я смущаюсь, пора научиться не обращать на это внимания. Начинаю рассказ.

– В конце лета, я, мой сын и муж, – называю Геру полным именем. Лама вскидывает брови, переводчик улыбается. Я замолкаю, смотрю на них, переговариваются.

– Ринпоче интересуется, почему у вас такие имена. Он еще не встречал людей, которых так бы звали, – лама кивает в такт его словам. – Он учился в Сорбонне, долго жил в Европе, – поясняет, явно от себя, переводчик.

Я вздыхаю.

– Не знаю, родители дают имена. Моей маме, когда она была беременная, приснилась я и сказала, что звать меня именно так. У Геры точно такая же история.

Лама кажется очень довольным, загребает горсть пирожков и предлагает продолжить. Я вкратце пересказываю случившееся. Почему-то меня бросает в холод, и я почти залпом выпиваю чай. Смотрю ему в глаза, он тоже меня разглядывает. Начинает тихо что-то говорить переводчику, иногда переходя с английского на другой язык, может, это тибетский. Переводчик слушает удивленно, часто переспрашивает, поглядывая на меня. Потом начинает пояснять по-русски.

– Ринпоче удивлен историей и Вами. Тем, что Вы хотите их спасти.

– Это возможно?

– Он объяснил, что надо делать. Эти существа...

– Дети, – поправляю я.

Он кивает.

– Эти духи, которые были детьми, они застряли. С ними случилось что-то настолько плохое, что не дало идти им дальше, как заведено для людей.

– Куда, дальше?

– Ну, – он рисует рукой что-то вроде синусоиды. – В бардо, к новому рождению.

– Что такое бардо?

Смотрит на меня, как на дурочку. Встает, подходит к книжной полке, на стене около стола. Проводит пальцем по корешкам, достает синюю книжку. Протягивает мне, садится, выпивает свой чай.

– Долго объяснять, Вы вот возьмите, почитайте. Только потом обратно завезите.

Я беру книгу, глажу обложку рукой, убираю в сумку.

– Я прочитаю. Так что же надо сделать? Чтобы им помочь.

Лама весело наблюдает, пьет чай.

– Ну, так вот, – продолжает молодой человек. – Они застряли в одном состоянии, одном переживании, очень плохом. И крутятся в нем, как белка в колесе. И, видимо, это их изменяет. Сколько лет уже прошло, а они там. Не могут выбраться, – он взъерошивает волосы, подбирая слова. – Суть вот в чем, их надо из этого состояния вывести, и тогда, возможно, они смогут пойти дальше. Освободиться.

– Освободить, да, – эти слова откликаются во мне теплом. – Я готова, есть методы?

Он мнется.

– Есть предположение. Ринпоче думает, Вам надо с ними поговорить. Объяснить, что случилось, наверное. Скорее всего, они не понимают. Просто находятся в состоянии непрерывного страдания.

Я вдруг вспоминаю их крики: "Кусать! Кусать! Рвать и кусать!».

– Не знаю, будут ли они слушать. Они кажутся очень агрессивными, хотят кусаться.

– Да! – он радостно кивает. – Вот тут как раз есть верный метод, подробно описанный во многих источниках, – теперь он явно на своей территории, буквоед. – В той книге об этом написано, почитаете. Древняя тибетская традиция, очень интересная практика! Но принцип такой: Вам нужно будет утолить их... – он запинается, подбирает слово, – Голод! И как только они успокоятся, станут слушать, тогда и общаться. Дальше все будет зависеть только от Вас. И от них. Ринпоче говорит, что не слышал ничего похожего. Я тоже.

Лама что-то говорит, я понимаю, что он просит написать. Молодой человек подтверждает.

– Он говорит, что когда все закончится, то не могли бы Вы прислать ему письмо с подробным рассказом? Ему невероятно интересно.

Я соглашаюсь, думаю, резюмирую.

– То есть, мне надо накормить этих детей и уговорить их уйти оттуда. А чем кормить, что они едят?

– Youself! - лама дотрагивается до моей руки, и я внезапно отчетливо понимаю, что он имеет в виду. Я встаю, голова немного кружится. Он продолжает что-то говорить мягко и ласково. Потом ловко выдергивает из своей одежды нитку, повязывает мне на запястье. Переводчик что-то переспрашивает, потом смущенно переводит.

– Я сам не очень понял, не так давно учу тибетский. Вроде того, что он напоминает, что сервировка имеет значение. И дарит Вам эту белую нитку.

Я сжимаю рукой запястье, благодарю. Голова начинает кружиться еще больше. Мне надо срочно на улицу, на воздух. Я быстро прощаюсь, почти выбегаю в прихожую. Девушка достает из шкафа и протягивает мне пальто, хихикает.

– А у тебя, правда, муж – Геракл?

– Правда, – я натягиваю сапоги, ныряю в пальто и выскакиваю во двор. Глубоко вдыхаю, стою, прислонившись к стене. Очень хочется курить, а я ведь даже никогда не пробовала.

Дорогой Ринпоче, после нашей встречи я прочитала ту книгу, а потом и все Ваши книги. Мне казалось, что я хочу лучше понять, узнать. Хотя сейчас я думаю, что это был просто страх. Я знала, что нужно делать и это ужасно пугало меня. Я думала, что, может быть, на этой или другой странице, где-то будет написано, что мне не надо туда снова ехать. В один из вечеров я стояла у окна, смотрела на первый снег, большими хлопьями парящий в воздухе, слушала, как Гера возится с Маськой, они играли в пиратов и как раз брали на абордаж торговое судно – кресло с горой игрушек. И вдруг меня поразила мысль о том, что как же это несправедливо получается. Можно жить весело и хорошо, радоваться, любить – близких, или собаку, или рыбалку. И вот, что-то, какое-то несчастье, случившееся в конце жизни, может это все перечеркнуть? Упасть на чашу весов таким тяжелым грузом, что перевесит остальное? Получается, что смерть так важна? Пока ты жив, то можешь направлять свой пиратский корабль в далекие моря или к ближайшему креслу. А смерть – это ультиматум? Ты тонешь, и этого не изменить. И то какая она, как происходит, что при этом чувствуешь? Сервировка имеет значение?

В тот момент я смотрю на пиратов и, стараясь пробиться сквозь их крики, говорю мужу, что мне надо туда вернуться. Он услышал, задумался, кивнул. Ответил, ладно, поехали. Я покачала головой, я поеду одна.

10 декабря.

Маршрут ясен, билеты куплены. Я просыпаюсь ночью, по будильнику. На цыпочках иду на кухню, завариваю себе чай. Проверяю собранный с вечера рюкзак, теплые вещи, документы, телефон. Вынимаю книжку, я помню, что в ней написано наизусть, всю практику, весь метод в мельчайших подробностях. Но чувствую, что мне это будет не нужно. Подхожу к шкафу, открываю дверцу, смотрю на стопки ткани и достаю бабушкину домотканую скатерть с вышитыми цветами. Почему-то думаю, что вот она пригодится. Сворачиваю, убираю ее в рюкзак. Из темноты коридора неслышно появляется Гера. Делает глоток чая, смотрит на меня.

– Ты уверена? Может, поедем вместе?

– Нет, – я знаю это точно. – Я должна быть одна, сделать это сама.

Он недоволен.

– Это фантастический бред!

Я пожимаю плечами.

– Это или сработает, или нет. Но мне надо попробовать.

Он хитро щурится.

– А откуда ты узнаешь, сработало ли? – Гера сердится. – Что, зомби восстанут из могил?!

Я задумываюсь.

– Ниоткуда. Я просто почувствую.

– Чувствовать можно все, что угодно, не выходя из дома!

Он волнуется. Я подхожу, обнимаю его.

– Пойми, я должна это сделать!

– Ты ничего не должна! Там нет ни твоих родственников, ни знакомых. Это никому не надо!

– Это надо мне. Я должна это себе, – вздыхаю. – Нам. Не могу только объяснить почему, просто поверь.

Он берет в ладони мое лицо, рассматривает.

– Я тебя не узнаю.

– Я тоже себя не узнаю, – я надеваю теплые штаны, куртку и зимние ботинки. Гера протягивает мне шапку с ушами и варежки. Я смеюсь. – Я будто на Северный полюс собралась.

На прощание он оглядывает меня со всех сторон.

– Будь внимательна и осторожна.

И я вижу, как на его лице проступает тот, другой человек, который когда-то был на войне. Он показывается очень редко, но сейчас именно он провожает меня в дорогу.

Темное зимнее утро. На улицах тихо, людей нет, под светом фонарей искрятся снежинки. Под ногами хрустит ледяная корочка. Я иду к автобусу, потом на поезд, потом снова на автобус. Впереди длинный путь.

Я выпрыгиваю из автобуса в вечернюю, зимнюю темноту проселочной остановки. Автобус уезжает, скрывается за поворотом дороги. Ни фонарей, ни огней, только светлый снег и свет луны. Иду вперед, по дороге, ищу съезд на ту самую парковку, боюсь его пропустить в сугробах. Но вот он, ровная белая площадка. Я стою посередине, смотрю на лес и думаю, что не может быть, что это я. Я приехала сюда, одна, говорить с духами. Что со мной?

«Говорить! Сначала тебе надо их накормить!» – напоминает голос внутри. В голове всплывают подробности подношения, жертвоприношения, если выражаться точно. Я смотрю на дорожку в лесу и отчетливо вижу свою жизнь, как скопление линий. Будто карта, состоящая из светлых штрихов, с редкими ветвлениями, иногда пересекающимися друг с другом, легкий карандашный набросок. Но вот она точка, в которой я стою сейчас, и после нее картинка меняется. Линия становится одна, мощная, плотная, как будто прочерченная толстым маркером по линейке твердой рукой. Она уходит прямо из-под моих ног и устремляется в бесконечность. Я киваю ей, как новой знакомой, и иду вперед, по заснеженной дорожке, на холм и вниз, к мемориалу. Каменные плиты чернеют прямоугольниками на светлом фоне. Я оглядываюсь, вспоминаю мшистую опушку, подхожу к ней. Да, то, что надо, ровный, мягкий участок и красивый, сервировка же имеет значение. Сбрасываю рюкзак, достаю бабушкину скатерть, расстилаю ее на снегу, чувствуя пружинистую мягкость мха под руками. Внезапно становится жарко, я стягиваю варежки, смотрю на горящие руки. Снимаю шапку, потом куртку, ботинки, штаны, свитер. Складываю одежду стопочкой на рюкзак. Вглядываюсь в этот жар и понимаю, что мой страх, мой ужас, заполнивший меня целиком, от пяток до макушки исчез, а на его месте возникло тепло. Внутренний огонь, полыхающий во мне, разгорается, я пылаю, вся целиком. Капельки пота скатываются по шее, рукам, как в бане. Я раздеваюсь полностью, не думая, зачем и почему, просто зная каким-то чутьем, что надо так. Сажусь в середине скатерти, зову их. Опускаю руку в снег, он тут же тает, дотрагиваюсь до листьев, до земли, посылаю им сообщение: «Я уже тут».

Они приходят. Я не вижу их так ясно, как в прошлый раз, просто множество силуэтов среди деревьев. Сгустки темноты с горящими глазами. Этими желтыми искорками заполняется все пространство вокруг меня, они двигаются, то гаснут, то зажигаются, их все больше. Как жарко! Я нагрелась настолько, что начинаю светиться нежным розовым светом, как ночная лампа. Вглядываюсь в них, человекоподобные силуэты слились друг с другом и теперь, похоже, будто я окружена непрозрачной, матовой черной волной, густой, тягучей и подползающей все ближе и ближе. К моим рукам, моим ногам. Как светлячок я нахожусь в сфере своего же света, они же, как будто опасаются прикоснуться к нему, но мой свет их манит. Темный сгусток лижет мою ногу, протекает по ней, и я вижу, что ноги больше нет, ее словно стерли ластиком. Я пробую пошевелить пальцами и не нахожу их. Темнота начинает гудеть, низкий глухой звук, но постепенно он нарастает, превращаясь в громкий, протяжный стон. Они плачут. Я протягиваю им руки. Волна со всех сторон бурлит, вздымается, выше, еще выше, выбрасывая к небу черные языки, усыпанные желтыми огнями их глаз. Я вытягиваюсь лежа, раскинув руки, как будто загораю на пляже, представляя себя морской звездой. Закрываю глаза и даже слышу шелест прибоя.

– Приятного аппетита, дети! Покушайте, наконец! – суть этого тибетского ритуала в том, что надо накормить духов собой.

Волна накрывает меня с головой, и я ощущаю, как меня становится все меньше и меньше, меня смывает в неизвестное никуда. Я бросаю последний взгляд, вижу только свое светящееся сердце, яркое, алое, пульсирующее, вокруг него как драгоценные камни – глаза. К нему тянется множество рук – это вишенка на верхушке торта. Оно гаснет, становится темно, меня больше нет… Я никто, ничто и нигде. И, тем не менее, я тут, среди каменных плит и стволов деревьев, их крон и в каждой снежинке. И еще я тут, на дне океана, взметаюсь песчинками от удара хвоста полупрозрачной рыбины. И я тут, в сильном порыве ветра, бьющемся в каменную стену горы. И я тут, на макушке черной птицы, скользящей на животе по ледяной горке и с брызгами врезающейся в черную воду. И я тут, в солнечном луче, заглядывающем сквозь шторы в комнату светлого каменного дома, подкрадывающемся к детской щеке на подушке. Дети! Я собираю себя по всему миру, как розовую пыль, возвращаюсь обратно, к ним. Мои дети! Я просыпаюсь на них волшебным порошком, прямо с неба. У черных сгустков появляются лица и тела, сначала взрослые, потом стремительно молодеющие. Лес заполняется детьми, девочками и мальчиками, почти подростками и теми, кто младше, и даже совсем карапузами, как Маська. Они смотрят на меня – множество глаз, темных, светлых, голубых, зеленых, серых, все оттенки взглядов. Я смотрю на них и отчетливо помню, как каждый из них был когда-то моим ребенком. Стоит только мысленно прикоснуться к чьей-то голове, в памяти появляются сцены из разных жизней. Вот я в кружевном белом фартуке даю этой девочке пирожок. А вот я бегу рядом с этим мальчиком по тропинке с высокого холма, а за ним на веревке летит воздушный змей. А вот эти, этих всех сразу обнимаю, кружу и падаю с ними в благоухающую луговую траву. Я смотрю на них и отчетливо помню, как каждый из них был когда-то моим родителем. Я вспоминаю руки, прикосновения, как вот этот хмурый мальчик, был ростом до неба, пах огнем, стоя в своей кузне, и трепал меня жесткой ладонью по волосам, когда я, затаив дыхание, заглядывала в горн. «Гера, ты не прав, что тут нет моей родни! Все мы в этом мире связаны и переплетены друг с другом бесконечными пересечениями линий! Мы – вместе, мы – люди, и в пространстве и во времени, прижатые друг к другу так плотно, что границы между нами – это придуманная условность».

Картина меняется, я оказываюсь среди них, пожилая женщина в клетчатом платье, седые волосы собраны в плотный пучок. На голове шляпа с узкими полями, перчатки.

– Дети, – говорю я тихо, но строго. – Нам нужно поговорить. Урок начинается.

Они подходят, все в одинаковой школьной форме: мальчики в шерстяных штанах в елочку и бордовых жилетках; девочки в длинных юбках, светлых блузах и плотных жакетах. Рассаживаются вокруг, внимательно слушают. Множество детских лиц, я окидываю их взглядом, ищу слова. Справа от меня высокая девочка держит на руках малыша, он улыбается, тянет в рот что-то вкусное, я узнаю свой палец. Глубоко вдыхаю.

– Дети, с вами случилось несчастье.

Они удивляются, шепчутся.

– Со всеми сразу? Как такое может быть? И что произошло?

Я начинаю рассказ, о взрослой жизни и о войне. Распахнутые глаза, изумленные лица.

– Вы говорите, мы все погибли?

Я киваю. Они переглядываются, дотрагиваются друг до друга.

– Но мы же тут, мы живые.

– И да, и нет. В этом вся проблема: война закончилась давно, а вы все еще тут.

Хмурый мальчик ковыряет носком ботинка снег.

– Так нам же некуда идти. Мы не знаем дороги и не можем покинуть это место.

– А вы хотите?

– Да, да, да, да! – они вскидывают головы, и их ответ пробегает среди деревьев по кругу, возвращаясь ко мне.

– Здесь совсем не весело, - замечает девочка с карапузом. – Тут плохое место.

– Ты отведешь нас туда, где хорошо? – спрашивает мальчик.

– Где можно играть?

– Где хочется смеяться?

– Где можно веселиться без остановки?

Я вглядываюсь в себя, улыбаюсь. Да, я как раз знаю такое место.

– Пойдемте, дети! За мной! Тут недалеко.

Я иду на запад, прямо сквозь лес, стволы и ветви. Они движутся за мной. Я вижу, что многие скользят над землей, не касаясь ее ногами. В порыве ветра мой нос чувствует знакомый запах соленой воды. Я смеюсь.

– Дети, полетели! – разгоняюсь, отрываюсь от земли и устремляюсь навстречу морю. Они взмывают следом. Я набираю скорость, деревья, поселки и города сливаются в разноцветные полоски вокруг нас.

С первыми лучами солнца мы, хохоча и кувыркаясь, падаем в нагретый песок. Дети тут же разбегаются в разные стороны, скачут в дюнах, прыгают в волнах, строят высоченных шалаш, бросаются друг в друга сухими пучками водорослей. Они в разноцветных летних одеждах, платьях, шортах, футболках с мультяшными персонажами. Кепки, панамки, шляпки и платочки – радужные точки детских макушек на песчаном фоне.

Я подхожу к морю, волна набегает на мои ноги, живая и прохладная. Солнечные зайчики прыгают по воде и мокрому песку. Я поднимаю голову и вижу ее. Девушка в струящемся длинном платье идет ко мне вдоль берега. Она улыбается, ветерок поднимает и вскидывает вверх пряди ее длинных волос. Порыв поднимает челку, и я вижу еще один глаз, прямо посередине лба. Почему-то он расположен вертикально, от переносицы и вверх, почти до линии волос. В солнечных лучах платье начинает переливаться перламутровыми оттенками, от оранжевого к розовому и золотому. Воротник высокой стойкой обрамляет красивое лицо, когда она оказывается совсем близко, я вижу, что он собран из тоненьких золотых змей, с раздутыми капюшонами, они живые и разглядывают меня.

– Как прекрасно, что ты навестила меня, сестра! – она не говорит, а поет, растягивая гласные, выводя какую-то очень знакомую мелодию. Девушка смотрит на детей, смеется, будто одновременно звонят сотни легких колокольчиков. – И какая чудесная у тебя компания!

Она встает рядом, смотрит на горизонт, набегающая волна подхватывает и кружит подол ее платья.

– Сестра? – переспрашиваю я, и вижу, что мы действительно похожи. Она взмахивает руками, шелковые рукава надувает ветер.

– Ах! Ты всегда в заботах, что и забываешь, кто ты есть! И всегда набегу. Вот и сейчас, ты поведешь их дальше или останешься и побудешь со мной?

– Дальше? – я оглядываюсь и вижу, что ее тонкий пальчик показывает на светящуюся тропинку, появившуюся в дюнах, идущую сквозь расступившиеся холмы, к розовому диску восходящего солнца. «Да, да! Нам надо туда!» – я автоматически делаю шаг, встаю на линию света и чувствую, как на запястье что-то резко сжимается. Подношу руку к глазам, тонкая белая нить натянулась, врезалась в кожу. Девушка хохочет.

– Старый лис! Смотри-ка, он привязал тебя!

Я дотрагиваюсь до нити, и все вспоминаю: ламу с чашкой чая в руках, Геру, Маську и всю свою жизнь.

– Мне надо вернуться домой.

Девушка надувает губки, хмурится, потом не выдерживает и снова звонко смеется.

– Ладно, возвращайся! Я присмотрю пока за ними! – она машет детям рукой. – Но запомни хотя бы, что мы ждем тебя тут. Ты должна отвести их дальше, туда, – показывает на солнце.

– А что там?

– Ты совсем ничего не помнишь? – смотрит сочувственно. – Там – новый виток, новые истории, новые жизни для них всех. И для тебя тоже.

Я вспоминаю, киваю.

– Я вернусь, немного позже.

Большая волна, подкравшись, окатывает меня брызгами, я зажмуриваюсь, порыв ветра, как же холодно. Открываю глаза.

Передо мной качаются вершины деревьев, утреннее серое небо, идет легкий снег. Отдельные снежинки плавно падают и ложатся на мое лицо, превращаются в капельки. Как будто плачут вместо меня. Я лежу на опушке, укутанная в скатерть, как младенец в пеленку. Сама я так завернулась, или это ветер, или они? Я вскакиваю, прыгаю по зеленым пушистым кочкам, быстро одеваюсь. И вдруг замираю. Ведь вчера был снег! Начинаю озираться – вокруг меня, на десяток метров, большое зеленое пятно, фрагмент летнего леса. Я наклоняюсь, провожу рукой по голубым лишайникам, сухому пню, пучкам жесткой травы и сжимаю в руках красные ягоды ландыша. Замечаю, что вся эта растаявшая за ночь поляна усыпана блестящими розоватыми шариками – тысячи крохотных маслят высунули свои шляпки изо мха и оптимистично устремились вверх, к солнцу. Я вспоминаю слова ребе о возвышении душ, улыбаюсь. Запихиваю скатерть в рюкзак и шагаю по дорожке, вперед, из леса, из этой пустой оболочки, сломанной ловушки, выпустившей наконец-то своих пленников. На паркинге стоит машина, тихо работает двигатель, окошки изнутри запотели. Мой Геракл все-таки приехал за мной. Я открываю дверь и заглядываю внутрь, Гера и Маська еще спят. Беру термос, сажусь на капот и наливаю в крышку горячего кофе.

Вот и вся история, досточтимый гуру, вернее, та ее часть, о которой я могу рассказать словами. Остальное стало снами и видениями, которые невозможно описать, но можно ощущать как новые, неизведанные области меня. Теперь мой пиратский корабль скользит в незнакомой воде, к неизведанным берегам. Благодарю Вас за то, что вы открыли мне этот путь. Дверь, по сути находящуюся внутри меня самой, но о существовании которой я давно забыла. А еще за то, что не дали, войдя в нее в первый раз, сразу уйти слишком далеко. Теперь же я знаю, как плыть и куда мне смотреть. Что-то я должна просто вспомнить, о том, какой бравый я капитан и как именно управлять моим судном. А некоторые вещи надо попытаться понять, какому ветру следовать, когда поднимать паруса, а когда кидать якорь, и у каких берегов. А главное – я знаю, кто и что там, впереди, меня ждет – моя прекрасная трехглазая сестра, дети, целая ватага веселых безобразников и светящаяся дорога прямо сквозь солнце.

Искренне Ваша Аврора.

## Черная собака для Лилии Ли.

Секретарь кладет журнал на стол.

– Алексей Дмитриевич, только что пришел.

Я смотрю на свое лицо на обложке. Она снимает целлофановую шуршащую обертку, спрашивает о кофе, о завтрашних встречах. Потом уходит. Я беру журнал в руки, вдыхаю запах типографской краски. Глянцевая обложка: «лучший предприниматель года», «самый молодой миллионер». Перелистываю страницы, нахожу статью, пробегаю глазами знакомые строчки. Я утвердил текст заранее, вопросы и ответы. О бизнесе, успехе, целеустремленности, упорстве – все пустое, все ложь. От первого до последнего слова. Но что я мог им сказать, кроме того как рассыпать хорошо проверенные временем штампы? Не рассказывать же о моем истинном сокровище? Моей Лилии Ли? Сейчас я отчетливо вижу ту петлю, о которой она говорила. Как будто выйдя из дома на пять минут купить хлеба, я заблудился и бродил пару лет по таким дальним и неизведанным землям, что их до сих пор не найдешь на картах. Чужая сторона, так и не ставшая понятной, моей. Я думаю, где же начало этого витка? В тот момент, когда я впервые увидел ее, или намного раньше? В детстве, когда на дне рождения у одноклассницы я смотрел на видике японский мультфильм. Не помню ни сюжета, ни названия, только одну сцену, несколько мгновений, как худенькая девочка в платье стоит под проливным дождем.

В тот день я был совершенно счастлив, я приехал в автосалон, забирать свою новую машину. Не старый джип, на котором проездил несколько лет, а пронзительную спортивную птицу. Год назад я наконец-то закончил перестраивать дачу, оставленную мне родителями, превратив ее в современный красивый дом, и теперь мог позволить себе воплотить мечту, первую из списка. «Это только начало!» – думал я, проводя рукой по блестящему капоту, вдыхая запах салона, пластика, кожи, металла. Менеджеры оформляли документы, я подошел к высокому стеклянному окну, выглянул в вечернюю темноту осеннего вечера. На улице шел дождь, он бежал струйками по стеклу, огни города и фонарей расплывались, тонули в маленьких ручейках. На стриженом газоне, прямо в свете фонаря, появилась девушка. Юбка прилипла к ногам, тонкая куртка скоро совсем промокнет. Она остановилась, и почему-то стала смотреть вверх, прямо на свет. «Что же ты стоишь? Намокнешь!» – подумал я и, как будто услышав, она добежала до крыльца и спряталась под навес. К ней хотел выйти охранник, но я остановил его жестом, вышел сам, встал рядом.

– Вы совсем промокли, Вас подвезти или вызвать такси?

Она повернула ко мне свое лицо, да, та самая девочка из мультфильма, только ставшая немного старше.

– Такси? – она будто попробовала слово на вкус «так – сиии», и чуть поморщилась, оно, слово, было с кислинкой на конце.

– Тогда давайте я Вас довезу? Как Вы очутились тут, вечером, на окраине города?

Она задумалась, подергала себя за пальцы, будто проверяя все ли на месте.

– Я искала одно место, не нашла и потерялась. Город, он такой... – она подумала – ... город.

Я завел ее внутрь светящейся залы, в тепло, усадил на диван, ей принесли кофе. Тонкие пальчики сжали бумажный стакан. «Греется», – я подписал оставшиеся бумаги, через несколько минут автомобиль – мой, новый, прекрасный автомобиль стоял у крыльца. Охранник раскрыл огромный зонт над нашими головами, мы подошли к машине. Я открыл перед ней дверь. Она впорхнула на сиденье, как маленькая птичка. Села, нахохлилась, завертела головой. Я занял водительское место, завел мотор, включил обогрев.

– Куда едем?

Она назвала адрес, да, по меркам большого города не так далеко, полчаса, если не застрянем в пробках. Она отогревается, высыхает, становится веселей, разглядывает панель:

– Сколько кнопок и лампочек! Красиво! Это для чего?

Я начинаю объяснять про климат-контроль, аудиосистему, потом вдруг останавливаюсь:

– Мы же так и не познакомились. А уже говорим о кнопках.

Пытаюсь угадать ее имя до того, как она его назовет. В голову ничего не приходит, как могут звать девушку из японского мультфильма? Точно не Маша, не Надя и даже не Василиса – это только в русских сказках.

– Меня зовут, – она переходит на заговорщический шепот, – Лилия Ли!

Ли – это китайская фамилия, соображаю я, объясняет прямые черные волосы и эпикантус. Но глаза, глаза у нее светлые, серые. Как будто читая мои мысли, она продолжает:

– У меня дедушка был китаец, и цветы очень любил. Слишком много Ли, правда? В школе меня дразнили Тройная Ли или Ли в кубе! – смотрит на меня испытывающее, вдруг засмеюсь. Я делаю серьезное лицо, киваю.

– Так как же лучше звать?

– Просто Ли.

– Все понял, Просто Ли.

Она улыбается.

– Ли. А Вы?

Я тоже называю имя и фамилию. Она закрывает рот ладошкой и смеется, потом хмуриться сама на себя.

– Тебе тоже доставалось в школе, да, Алёша?

Вот так сразу, на «ты» и не Алексей, а Алёша. Она говорит разделяя моё имя на две части, будто снимает трубку телефона и здоровается с неким Ша. Дальше мы едем молча. Я высаживаю ее у подъезда, провожаю до дверей. Ли протягивает руку, сжимает мою ладонь. Я думаю о предлоге, почему-то не могу попросить ее телефон просто так. Надо что-то придумать, срочно, но в голову ничего не приходит. Молчу. Она тоже молчит, словно смотрит куда-то. Внутрь себя, меня или темного неба. Потом говорит.

– Я хожу по странным тропинкам Алеша, и если ты пойдешь со мной, то твоя жизнь образует петлю. Ты пройдешь ее и вернешься назад, к исходному направлению, но я не вижу, насколько это изменит тебя. Я плохой картограф и не могу понять, в какой точке ты выйдешь, и что там за обстоятельства сложатся.

Я криво улыбаюсь.

– Ты что, гадалка? Кто может знать, как и что сложится? Пока я хотел только взять твой телефон.

Она улыбается, продолжает.

– По крайней мере, блуждать вместе, куда лучше, чем в одиночку, – роется в кармане куртки, достает карандаш. Отрывает от подъездной двери кусочек бумаги, какого-то объявления, пишет и сует мне в руку. Дверь захлопывается, я продолжаю стоять, сжимая кулак. В машине разворачиваю, распрямляю бумажку. «Ремонт пылесосов» напечатано сверху, а под этим ряд цифр и подпись несколько закорючек, в которых угадывается «Лилили».

Через час я дома, загоняю столь долгожданное приобретение в гараж и ловлю себя на том, что уже не так рад. Вернее, автомобиль отошел на задний, далекий план, слился с фоном. А прямо перед глазами – она, моя сегодняшняя находка.

– Лилия Ли, – говорю я вслух. На кухне наспех запихиваю что-то в рот, ужинать совсем не хочется, варю кофе, наливаю в стопку бренди. Надо же отметить! И сам спрашиваю себя: «Что?». Сажусь за стол, в окно смотрю на ряд фонариков вдоль дорожки от калитки к крыльцу. Вдруг как наяву вижу ее, словно она сидит напротив, держа маленькую чашку, смотрит на меня и делает маленький глоток. Я выпиваю бренди, достаю телефон, кладу его перед собой. Набираю номер с бумажки, чтобы сохранить в контактах и неожиданно для себя жму вызов. Она отвечает сразу:

– Алё-ша?

Я удивляюсь, она же не знает моего номера. Но быстро забываю об этом. Начинаю говорить, она отвечает. Я хожу с трубкой по дому, из комнаты в комнату, не зажигая света. То поднимаюсь на второй этаж, то спускаюсь опять вниз, стою у огромного окна в гостиной или заглядываю на кухню за следующей стопкой. Почему-то они помогают мне продолжать разговор дальше, находить новые темы. Ее голос начинает казаться мне нитью, сияющей светлым золотом, которой я сам опутываю и заматываю свой дом. Как тот персонаж мифа, которому девушка подарила клубок, чтобы он смог выбраться из лабиринта. Я пытаюсь вспомнить, там еще чудище было какое-то, да, Минотавр. Я застываю посередине лестницы. Ее голос продолжает что-то рассказывать, литься из трубки, а я стою ошеломленный внезапным пониманием, что Минотавр – это моё одиночество. Вечное и бесконечное, безнадежное, но эта золотая нить, как лучик солнца, выглянувший из-за туч, обещает вывести меня туда, где я буду уже не один!

«Мне нужна она!» – я чувствую это всем своим существом, собравшимся вдруг в одну точку и сконцентрировавшемся в ней. «Что же делать?» – представляю обычную схему. «Позвать куда-нибудь, в кафе или ресторан. Цветы, надо обязательно подарить цветы. Потом, в следующий раз в театр или музей, потом еще раз, куда-нибудь. Неделя, другая, может быть, месяц. Несколько прогулок, пусть она привыкнет, а потом...» – мысленно беру в ладони ее лицо, провожу по скулам, вискам, погружаю пальцы в ее волосы. Я поднимаюсь в спальню, падаю поперек большой кровати. Вижу, как золотые нити парят надо мной в воздухе, выделывая сложные загогулины.

– Ли, – зову я в трубку, – что это такое?

Она молчит, будто вглядывается в мой вопрос.

– Мы уже шагаем, Алёша. Но ты спи теперь.

Трубка замолкает, я кидаю телефон в складки одеяла. Смотрю вверх, они все еще там, летают и медленно кружатся. Мне чудится ее голова в темноте, на соседней подушке. Я столько выпил?

На следующий день, в обед, я шлю ей сообщение, звонить мне неудобно и почему-то боязно, вспоминаются золотые линии на потолке. Наш длинный вчерашний разговор позволяет мне утвердительно обещать, что заеду за ней в шесть, чтобы продолжить наше знакомство. Ищу по карте хорошие кафе в ее районе. И цветочный магазин. В шесть часов я подъезжаю к дому, паркуюсь, беру с пассажирского сиденья букет белых роз. Думаю, что розы – это нейтрально и нежно; купить лилии, наверно, было бы чересчур. Рассматривая, расправляя букет, подхожу к ее подъезду. Она стоит около колонны из коробок, ростом выше ее самой, в руке чемодан.

– Алёша, спасибо. Я действительно люблю цветы. Кафе и рестораны нет, мне нравится есть то, что я приготовила сама. В театрах и музеях слишком много людей. Месяц – это долго, давай не будем терять наше время впустую?

Я молчу, как зачарованный, она ждет ответа.

– Я что, сказал это все вслух? Вчера?

Ли улыбается.

– Почти.

Делает ко мне шаг, берет розы, протягивает чемодан.

– Это мои вещи, а вот это, – взмах рукой на коробки, – то, что мне нужно для работы.

Я окидываю колонну взглядом.

– Давай вызовем такси, все целиком в мою машину не влезет.

Она смотрит на дом, обходит его по кругу, вглядываясь в окна, в лес, который примыкает с другой стороны к участку. Старая рябина растет у окна. Ловит в ладонь горсть красных ягод.

– Красиво, здесь очень красиво.

Ли заглядывает в большое окно, в гостиную. Там просторно и светло, я еще не купил всю мебель и телевизор. Рассказываю о своих планах, она машет головой.

– Нет, это большое светлое место, можно я буду тут работать, смотреть на дерево, на лес, ждать тебя?

Она поворачивает ко мне лицо, заглядывает просительно. Что-то у меня внутри сжимается, как будто внутренняя пружина неведомого будильника, который вдруг затикал, ведя обратный отсчет нашего вместе. Я целую ее в лоб, она закрывает глаза и подставляет губы.

Когда я впервые вижу ее без одежды, то как будто вспоминаю эти изгибы и округлости. Мне кажется, давным-давно, где-то и когда-то, я нарисовал их, тщательно вывел карандашом на желтоватом листе бумаги, именно такими идеальными не вообще, а для меня. Я пытался запечатлеть мечту, накладывая штрих за штрихом, час за часом, день за днем. И вот какой-то шутник, там, на небесах, наверное, взял и воплотил ее. Слепил из глины и воды, воздуха и огня, замесил волшебную смесь и вдохнул в нее жизнь. И вот теперь я могу провести по столь знакомым линиям рукой, дотронуться, сжать, погрузиться в эту глубину. А она розовеет, глубоко дышит мне навстречу, и голубая жилка бьется на виске.

Я скольжу и ныряю в густых облаках, чувствуя, что лечу, а вокруг меня снова кружатся золотые нити, как воздушная сеть. Они подталкивают и подбрасывают меня, и вдруг я вылетаю из облака, ставшего легким и невесомым, в голубое небо, пронизанное солнечными лучами. Проношусь сквозь стаю разноцветных летящих мне навстречу комочков, наверно, это птицы, и планирую к вершинам деревьев, делаю круг над опушкой леса и вижу вдалеке, за ним, город, блестящее золото крыш. Пытаюсь разглядеть его, но порыв сильного ветра, внезапный и мощный, кидает меня на ветви, я лечу вниз, прямо в землю, но врезаясь в нее, чувствую, как она мягка и как ловит меня и окутывает собой. Волна наслаждения накрывает меня целиком, и я плыву в пространстве, где нет ничего, кроме густой эйфории, покачиваясь как на волнах. Волна уходит, и я остаюсь лежать на берегу. Открываю глаза и вижу ее лицо, напротив, в темноте.

– Ли, что это было?

Она смущенно улыбается.

– Я тебя немножко покрутила.

Я ложусь на спину и рассматриваю разноцветные круги и звездочки перед глазами.

– Верное слово, я как будто с американских горок спустился. Как ты это делаешь?

– Никогда об этом не говорила. Не знаю, как объяснить, – она что-то рисует пальчиком на моем плече.

– А ты попробуй, а я попытаюсь понять. А то я начинаю чувствовать себя сумасшедшим.

Она думает, потом выдает:

– Восьмерка! Я кручу восьмерку!

– Э, а что это значит?

Ли хмурится, опять думает, подбирает слова.

– Ты слышал такое выражение «теплое отношение?». Ну, когда кто-то к кому-то хорошо относится? Как будто внутри есть калорифер, и он стоит в режиме тепла, но не вообще, а именно по отношению к конкретному человеку. То есть, можно так представить, что один человек направляет на другого некий поток, который ощущает как теплый.

Я киваю, она продолжает.

– Так вот, у большинства людей этот прибор в автономном режиме, все происходит спонтанно, кому-то достается тепло, кому-то прохлада. Но если наблюдать за этим процессом, то можно заметить всякие кнопочки и рукоятки, целый пульт управления. И научиться пользоваться ими. Например, делать поток более рассеянным, мягким или более мощным и концентрированным, как луч лазера. Направлять его ни куда придется, а в конкретную точку и по заданной траектории.

– Восьмерка? – догадываюсь я.

– Да! – она радуется. – Видишь ли, близость может быть просто удовольствием, а может и чем-то большим. Единением двух существ, точкой обмена. Я направила свой поток в тебя, а потом поймала его обратно. Отразившись в тебе, он принес мне что-то новое, и сам отдал тебе нечто, что было его содержимым.

– То есть теперь я – это немножко ты, а ты – это немножко я?

Она кивает.

Ли прорастает в мой дом, в мою жизнь, в меня самого, как удивительное растение. Через неделю я уже не представляю, что мог жить без нее, через месяц не могу вспомнить, как я жил до ее появления. Каждую ночь я просыпаюсь и гляжу на ее лицо, иногда мне кажется, что она нежно светится в темноте легким золотым отблеском. Ли готовит завтрак, напевая под нос мелодии, будто пытаясь вспомнить их, иногда останавливаясь и проверяя:

– Трам-парам-ляля? Та-та? Не, трам-парам-парарам та-та!

Она раскладывает еду на тарелки в архитектурные композиции, а я угадываю, что это сегодня: лицо сфинкса, Тадж-Махал или Эйфелева башня. Она любит играть в прятки, и я узнаю много нового о своем доме. И еще больше, когда она кричит: «Догоняй!» и начинает улепетывать, перепрыгивая кресла, стол и взмывая по лестнице с ловкостью опытного паркурщика. Возвращаясь вечером с работы, я всегда вижу ее лицо в окне, она слышит звук мотора, подбегает и машет мне рукой. Ее разноцветные платья и юбки поселились в большом шкафу и встревоженно взлетают или возмущенно шуршат, когда я пытаюсь найти в их пестроте что-то свое. У нее три пары тапочек с большими пушистыми помпонами, белыми, зелеными и красными, она меняет их в зависимости от настроения. Я смотрю, как они стоят рядком на полке для обуви, спрашиваю ее, не слишком ли много помпонов. Она смеется.

– Помпонов много не бывает! У меня есть еще с черными, но я так счастлива, что даже не достала их. Пусть лежат в чемодане.

У окна гостиной теперь ее рабочее место, там стоит мольберт и еще что-то вроде большой рамы на штативе, стол и много коробочек. В них какие-то тряпочки, камни, бусины, обрывки металлической сетки, тюбики с красками и гигантское ведро с кисточками. Ли натягивает на раму холст и сидит перед ним дни напролет, пришивая обрывки ткани, кристаллы, накладывая стежки, как мне кажется, хаотично, но они явно соотносятся с планом в ее голове. Я вижу, как постепенно на холсте появляется что-то вроде дерева, потом яркие птицы на его ветвях. Ли прибивает холст к подрамнику, и он перемещается на мольберт, остальное она пишет красками. За деревом возникает пейзаж, кажется, оно на холме, и вдоль него проходит тропинка. Почему-то я думаю, что если сбежать по ней вниз, то там, дальше, будет небольшой город. И даже представляю две башни песочного цвета на входе. Я рассказываю о своей фантазии, она смотрит очень серьезно.

– Правда? Ты это видишь?

Я пожимаю плечами.

– Мне так показалось.

Ли дотрагивается до полотна – ствол, птицы, будто проверяет на месте ли они.

– Знаешь, больше всего на свете мне хочется вспомнить.

– Что?

– Что там, если сбежать по этой тропинке, – она вздыхает. – Мне кажется, я забыла какое-то место, где жила когда-то и от того не могу туда вернуться. Я пытаюсь собрать обрывки воспоминаний о нем. Лучше всего это получается, когда я работаю над картинами. Это как фрагменты, кусочки пазла, которые я достаю из себя и складываю. Может быть, ты начинаешь вспоминать вместо меня? Волшебное и непредсказуемое влияние восьмерки?

Она кладет несколько мазков на небо, и я вижу, как над деревом проплывает облако, будто живое, меняя свою форму.

– Иногда я совсем близко, будто подхожу к невидимой стене, и нужно только открыть дверь, и я окажусь там, – она смотрит мне в глаза. – Я даже чувствую, как там пахнет, ветер доносит до меня запах цветущего луга и земли. Но никак не могу найти эту дверь.

Я не понимаю, о чем она говорит. Ли видит мое удивленное лицо, смеется и вскидывает голову.

– Ну, а ты?! Что ты хочешь больше всего на свете?

Я думаю, заглядываю в себя. Сегодня воскресенье, а завтра начинается рабочая неделя.

– Наверное, мне бы хотелось быть настолько богатым, чтобы ни от кого не зависеть, стать самому себе хозяином, быть свободным.

– Ты думаешь, свободу дает богатство?

– Конечно, – я в этом полностью уверен, – если живешь среди людей, в городе, в мире, какой он сейчас. А ты думаешь иначе?

Ли смотрит на картину.

- Я думаю, что свобода за той дверью, где-то там, вниз по тропинке. Но, наверное, это уже не в мире, про который говоришь ты, – она улыбается, глядя на мое недоуменное лицо. – Странная тема, забудем. Расскажи лучше, где же ты найдешь такую кучу денег? Заработаешь? Или попросишь Михеля-великана? Золото гномов? Сокровища эльфов?

– Такую кучу не заработаешь. Вернее, наверное, можно, но я не способен это сделать. Слишком много вещей, которыми я не хочу заниматься или мне не нравится. А может быть, я просто ленивый. Так что, вариант про сокровища эльфов – самый лучший!

– Что же! Поищем! – Ли смеется, показывает пальцем под дерево на картине. – Может, они спрятаны там, а?

Месяцы пролетают один за другим, год, пошел второй. За завтраком я предлагаю.

– Давай отметим наш прошедший юбилей, выберемся куда-нибудь.

– Погуляем в лесу? Вместе? – радостно соглашается Ли. Она часто уходит побродить по лесным тропинкам, и я думаю, знает в лицо каждое окрестное дерево, куст и травинку.

– Я имел в виду куда-нибудь подальше. Что у нас тут сегодня? – я отправляю в рот салатный лист, они нарезаны и сложены домиком, выглядывая друг из-под друга.

– Это сиднейский оперный театр.

– Давай туда, в Австралию?

Ли морщится.

– Я не умею летать, а по суше туда не доберешься.

– Лондон? Париж?

– Слишком много людей.

– Египет? Турция?

– Жарко.

Она запускает пальцы мне в волосы.

– Давай останемся здесь? Не хочу уезжать. Мне кажется, что еще совсем чуть-чуть, и я нащупаю ее, найду. Мне надо работать. Я смотрю на ее новую картину. Ветка через все полотно, а на ней существо с блестящими разноцветными глазами, чем-то напоминает хамелеона. Мне кажется, оно смотрит на меня в ответ, и еще я представляю, как сейчас оно оттолкнется, и взлетит вверх, на другую ветку.

– Это прыгун? – спрашиваю я.

– Почему? Ты так думаешь? – она разглядывает холст.

– Мне представляется, что он прыгает по деревьям, отталкивается, летит вверх и вперед, у него еще такие складочки на лапах. Ну да, смотри, ты их нарисовала.

Теперь она задумчиво смотрит на меня.

– Нет, я не хочу никуда уезжать.

– Понимаю. Но пока я надеюсь, что идея раскрыта не до конца. Я придумаю место, куда тебе захочется.

Как ответ на мой вопрос, в обед я слышу в кафе за соседним столиком беседу двух подруг. Одна вертит перед носом у другой какими-то побрякушками и с упоением рассказывает об отпуске. До меня доносятся отдельные слова: горы, лес, бусины, украшения, хрусталь. Это правильный набор, я прислушиваюсь внимательнее. И затем ключевое – Богемия. Вернувшись в офис, я ищу информацию в интернете. То, что надо! Подбираю картинки с горными пейзажами, реками и водопадами. И фото магазинов, с коробками, наполненными разноцветными кристаллами, бусами, осколками цветного стекла. Отправляю все Ли. Через пять минут приходит ответ.

– Да.

Я улыбаюсь, представляя, как она рада этим сокровищам. Еще через минуту второе сообщение от нее.

– О, да!

Вечером я показываю ей гостиницу в центре города. Высокое современное здание.

– Можно взять номер на верхнем этаже и смотреть на окрестности с высоты птичьего полета.

Она прокручивает страницу дальше.

– Зачем нам к птицам? Нам и на земле хорошо. Вот эта! – показывает на большой деревянный дом в лесу. Я открываю фотографии, просматриваю. Старинное сооружение, на склоне горы, вокруг толстенные стволы, гостиница будто опирается на них. Маленькие светящиеся окошки, из трубы на крыше, заросшей мхом, вьется дымок.

– Мне кажется, в таком месте обязаны жить привидения.

– Вот и замечательно! – радуется Ли.

– Это не в городе, я в горах, – я разглядываю карту.

– Отлично! Возьмем машину и будем кружить по склонам.

Я сдаюсь.

– Летим?

– Едем! Туда же поезд идет, я посмотрела. Всего день и мы на месте!

Я радуюсь ее энтузиазму.

– Ну что же, беру отпуск!

Прямо на вокзальной площади нас ждет арендованная машина, вместительный минивэн. Ли полна энтузиазма скупить тут все. Мы выезжаем из большого города, ей неинтересны дома, люди, улицы. Она хочет скорее туда, в горы. Дорога идет по ровному прямому шоссе и вдруг через час будто взмывает вверх. Мы заезжаем на холм и видим зеленые вершины. Их становится все больше, вырастая одна за другой, они закрывают собой горизонт. Сворачиваем с шоссе и начинаем кружить и петлять сквозь туннели, прорубленные через отроги, под мостами, по горному серпантину. Дорожное полотно идет по краю обрыва, а за ним, внизу, – бурная речка, каменистая, прозрачная. Ли просит остановиться на небольшом паркинге и сбегает по тропинке к воде. Забирается на камни, балансирует, пропускает прозрачные струи сквозь свои пальцы. Поднимает их к лицу, рассматривает и улыбается.

– За пару секунд я уже обладательница сокровища! – показывает мне руки, на ладошках лежат разноцветные стеклянные крапушки, красные, синие, бирюзовые, желтые. Я с удивлением смотрю на дно и вижу, что оно все усеяно цветными капельками. Видимо, какое-то стекольное производство стоит выше по течению, и просто ссыпает в реку ненужные стеклянные брызги. Над разноцветным дном быстро скользит серебряная рыбина.

– Смотри! Форель!

Ли машет ей рукой, смеется и танцует.

Едем, сворачивая все глубже в горы. Дорога становится уже, пока не переходит в каменистую грунтовку, на которой двум машинам сложно будет разъехаться. Навигатор ведет нас дальше, и мы поворачиваем в лес, и почти вертикально вверх. Выезжаем на небольшую площадку и оказываемся около гостиницы. Дом стоит еще выше по склону, к широкому деревянному крыльцу ведет каменная лестница. Ли хватает сумку и взлетает вверх. Дверь дома распахивается, выходит мужчина. Он видит, как я вытаскиваю из багажника чемодан, что-то говорит Ли, а потом спускается на парковку. Очень высокий, как дровосек из сказки, и немного говорит по-русски.

– Вацлав! – протягивает мне руку. – А Вы пан Карамазов? Читал, знаю!

Я пожимаю его огромную ладонь.

– Алексей.

– Да, да! Как дела у Ваших родных! Все хорошо? – хозяин гостиницы радостно кивает. – Я оставил вам лучший номер, с камином, под крышей, там такой вид из окна!

Он подхватывает чемодан и быстро поднимается наверх. Я иду следом и порядком запыхиваюсь к последней ступеньке. Ли ждет меня на крыльце, раскачиваясь на качелях, подвешенных на цепях.

– Тут так здорово!

За входной дверью большой зал, с высокими потолками, длинная стойка, на которой стоит старый телефон с круглым диском и много столов, на случай обилия постояльцев, видимо. В дальней стене – гигантский камин, с комнатку, мне представляется, что в нем, на вертеле можно жарить крупную дичь целиком. Пан Вацлав показывает наш номер, ставит чемодан и уходит. Ли идет к окну, смотрит на убегающие вниз вершины деревьев и черные скалы. В номере пол, стены, потолок, – все обито деревом; под потолком – толстенные деревянные балки, с которых спускается кованая люстра. Напротив огромной кровати с пышным одеялом и множеством подушек висит зеркало в полный рост, в резной массивной раме. Такой же мощный шкаф и стол, на толстых ногах, стулья, на полу толстый шерстяной ковер, между диваном и камином. Огромная металлическая корзина заполнена поленьями. Они пахнут деревом, смолой.

– Давай разведем огонь? – просит Ли.

– Давай позже? А сейчас поедем, найдем, где нам пообедать и наведаемся в твои магазины? Исследуем окрестности.

Она находит дверку рядом с диваном, заглядывает и показывает на большую ванну, стоящую под маленьким окошком.

– Да! Только я смою с себя поезд. И буду знакомиться с окрестностями чистая! - она хватает стопку полотенец с кровати и скрывается в комнатке. Я сажусь на диван, оглядываюсь. Телевизора нет, достаю телефон, зато есть интернет. Прокладываю в навигаторе маршрут в центр города, потом по магазинам. А там дальше видно будет. Прислушиваюсь к текущей воде, понимаю, что тоже хочу смыть с себя дорожную пыль. Быстро раздеваюсь, захожу в ванну. На фоне окна она кажется ожившим силуэтом, вырезанным ножницами, медленно двигающимся в клубах пара. Ли смеется и манит меня к себе, я присоединяюсь. Вот для чего нужны такие большие ванны, в них можно танцевать вдвоем, под струями теплой воды. Через час мы вылезаем из кровати, я опять летал, как часто это бывает, над золотыми крышами и тонкими улицами неведомого города.

Она нашла в сумке баранку и грызет ее.

– Нам надо срочно поесть! Я готова слопать... - оглядывается на лес за окном, – ... кабана, такого дикого, лохматого, целиком!

– Даже не зажарив? – я одеваюсь. – Ну, что же, я наметил пару мест, где можно поймать такого! Пойдем, попросим у пана Вацлава ружье! У него точно есть! И на охоту! В лес!

Ли хихикает.

– Согласна на ресторан, кафе или столовую!

– Тогда прекращай скакать тут голышом, одевайся и поедем, а не то окажемся в городе только к ужину.

Мы опять петляем, выезжая на большую дорогу, но уже через пару километров находим ресторан. Ли объедает корочки с хлеба, пока мы ждем заказ, наконец-то официантка приносит огромные порции на толстых тарелках, больше похожих на подносы. Ли смотрит ей вслед, девушка, как и хозяин гостиницы, высокая, мощная с длинной толстой косой.

– Тебе не кажется, – спрашивает она шепотом, – что тут, в горах, живут последние великаны?

– Или их тут выращивают, – я смотрю на гору еды, сомневаясь, несмотря на голод, в своих возможностях с ней расправиться.

Ли вооружается ножом и вилкой и храбро нападает на блюда, тыкая их с разных сторон. Как ни странно через полчаса мы побеждаем еду и едем дальше, вниз, в горную долину.

В магазинах она пропадает на несколько часов. Перебирает руками связки бус, опускает пальчики в мешки, наполненные разноцветными сверкающими кристаллами. Мне кажется, она разговаривает с ними. Берет в руку большую поварешку, которой здесь накладывают стекло и хрусталь покупателям в миски, будто суп, заносит ее над мешком или миской и словно вопрошает, согласны ли эти разноцветные всполохи поселиться на ее картинах. А потом черпает их или идет дальше, к следующей полке. Наша корзина наполняется мешочками, пакетиками и узелками со всякой всячиной. Так мы перемещаемся из магазина в магазин, успевая лишь складывать тяжелые пакеты в багажник.

– Уф! – сдается Ли. – Нельзя объять необъятное. Я уже не вижу и не слышу их, себя, пространства. Надо заняться чем-то другим.

Она смотрит на витрину, в которой кружатся, отблескивая на весеннем солнце, граненые капли и шары из хрусталя.

– Невероятно! Завтра начнется тут!

Мы заезжаем в большой супермаркет, купить воды, сока и вина, конечно. Ли скрывается в кондитерском отделе и через пару минут выныривает оттуда, торжествуя, с высокой стопкой коробок в руках.

– Смотри, что я нашла!

Я перекладываю коробки в корзину, рассматриваю. Это круглые вафли, похожие на граммофонные пластинки, шоколадные, ореховые, ванильные.

– Это вкусно?

– Очень! - кивает она. – Сто лет их не ела!

Ли трясет коробку, прижимает ее к уху, будто там, внутри, пойманный жук.

– Как хорошо, что ты нашел это место, и мы сюда выбрались! Я чувствую, что мы стоим на пороге чего-то чудесного!

Мы двигаемся в сторону касс и оказываемся около зооотдела. В клетках прыгают разноцветные попугайчики. Прямо перед нами прозрачная стена из отдельных ячеек, в них морские свинки, котята и щенки. Ли останавливается у большой стеклянной дверки. Заглядывает внутрь. Там куча мала из живых черных комочков. Они то залезают, то выпадают из корзины в центре клетки, стоит писк и визг. От общей массы отделяется черный пушистый шарик на четырех лапках. Он подбегает к дверце, заглядывает Ли в глаза, тыкается блестящим носом в стекло и быстро машет хвостом. Она поражена.

– Смотри, Алеша! – ее ладонь дотрагивается до стекла напротив черной мордочки. – Какая крохотная у него черная морковка вместо хвоста.

Я киваю, иду дальше, Ли двигается за мной, но оглядывается назад, видит, что щенок не уходит, а так и продолжает стоять у дверцы. Я смотрю в ее глаза, на растерянное лицо, вздыхаю, поворачиваю обратно, зову продавца. Через минуту щенок прыгает у нее в руках, пытаясь дотянуться розовым языком до лица. А продавец рассказывает мне, чередуя чешские, английские и русские слова, об этой породе.

– Горский черных, – несколько раз повторяет она, заполняя бумаги и ставя печати на сертификаты.

Ли чешет щенку за ухом, он в полном восторге.

– Черныш! Вот ты кто! Мой маленький черныш!

Пан Вацлав тоже радуется черному комочку виляющему хвостом. Он щекочет ему розовое брюшко.

– Я и забыл, какие они маленькие, когда щенки.

Я настораживаюсь.

– Маленькие?

Он кивает.

– Не подумаешь, глядя на взрослого, что он мог быть вот такою крохой.

Я смотрю на пёсика и мысленно представляю его выросшим, размером с ньюфауленда?

– И какой он будет?

Хозяин разводит в воздухе руками, очерчивая силуэт, который мог бы подойти лошади, возможно, слону, но никак не собаке. Ли смеется, она трется о его черный нос своим. Щенок машет лапами, фырчит довольно.

– Его надо покормить, – сообщает пан Вацлав. – Пока они маленькие, то, как все звери, пьют молоко. Дорогая пани, вот за той дверью кухня, там холодильник и на дверце пакет.

– Спасибо! – она исчезает в глубине дома, и я слышу лишь ее ласковое бормотание.

– У меня тоже живет черных. Вот уже года три. Отличная порода, наша, местная. Здесь, в горах, у соседей, знакомых – у многих эти псы.

Я оглядываюсь, ища собаку, вспоминая, может, где-то около дома была будка.

– А где Ваш пес? Можно посмотреть?

– Конечно! Только позже. Он придет, когда начнутся сумерки.

Я удивляюсь.

– Откуда придет?

– Взрослый черных весь день где-то гуляет, в лесу, по своим делам, а домой приходит ночевать, как начинает смеркаться. А с утра опять исчезает.

– Странно как-то, – замечаю я.

– Удобно, – поясняет пан Вацлав. – Кормить не надо. Они сами где-то находят себе пропитание. Сами себя выгуливают, с ними совсем нет хлопот. Зато такая охрана. Поверьте, в дом, где живет черных, только сумасшедший сунется с плохими намерениями. Эти собаки сразу чуют, кто и что. Тут многие живут не постоянно, приезжая в горы на выходные или в отпуск, а так в столице. Так на черных можно оставить дом, хозяйство, и все будет в порядке.

В моей голове информация никак не складывается в цельную картину. Я слышу, как тяжело поскрипывает крыльцо, затем входная дверь открывается.

– А вот и он! – сияет хозяин гостиницы. – Почувствовал, что о нем речь, пораньше пришел. Мой черных!

Я оборачиваюсь, непроизвольно делаю шаг назад, холодея. Я и не думал, что собаки могут быть такими большими. Мимо меня проходит огромное животное, медленно переставляя огромные лапы. Взрослый черных мохнатый, весь в блестящей длинной иссиня-черной шерсти, которая колышется при его движениях. Его спина мне по плечо, лапы толще, чем мои ноги, гигантская голова, больше чем у льва или медведя. Он становится рядом с Вацлавом, смотрит на меня большими, как два блюдца, желтыми глазами, с вертикальным зрачком.

– Господи! – вырывается у меня. – Вы уверены, что это собака?

– Конечно, – недоумевает хозяин. – А кто еще это может быть?

– Не знаю, – я оглядываю мощного зверя. – А, эээ, в магазине нам сказали, что это порода местной селекции, какие же составные? Какие породы собак участвовали?

Пан Вацлав смеется.

– Да, порода местная, наша. Но селекции не было. Первых черных просто нашли в лесу, грибники, сразу целый выводок. И от них теперь и происходят все остальные.

– Выводок? В лесу?

– Штук тридцать, насколько я помню, они просто лежали в ложбинке, устланной мхом под кустом. Это было несколько лет назад.

– Тридцать, под кустом, – эхом повторяю я.

Хозяин пытается развеять мои сомнения.

– Ну да, у них всегда большое потомство. Когда черных готов размножиться, он просто берет коробку или корзину, становится над ней, и из него, ну, словно высыпаются щенки. И больше они его не интересуют. Щенков всегда много, штук пятьдесят не редкость. Кто-то раздает по знакомым, кто-то сразу корзину в магазин относит, там люди разбирают. Здесь любят черных, да и многие туристы берут, как вы. Они же когда мелкие, такие забавные.

У меня начинает плыть голова, я опираюсь на высокую стойку ресепшен. Вацлав вдохновленно продолжает рекламировать породу.

– А когда вырастают, то легко учатся всяким штукам, каким захотите. Вам надо просто ему объяснить. Смотрите.

Он достает большие солнечные очки, похожие на праздничную бутафорию, надевает их собаке на нос, потом снимает с вешалки широкополую шляпу, напяливает на мохнатую голову. Берет со стола курительную трубку, поджигает и вставляет в рот. Зверь внимательно наблюдает за ним и за мной.

– Черных, покажи, какой ты пан!

Собака поднимается на задние лапы, оказываясь гигантского роста, почти задевая головой высоченные потолки зала. Он опускает вдоль тела передние лапы, встает рядом с хозяином, раза в два выше его. Я вдруг осознаю, что это не собака и не животное вообще. Сказочный, лохматый великан. Очки и шляпа что-то делают с его мордой, я начинаю видеть лицо, большое, круглое, заросшее шерстью, с длинной густой бородой, не человеческое. Черных проходит в зал, садится у камина, в большое кресло, попыхивает трубкой.

Вацлав в восторге.

– Видели! Вот что умеет! Так что не сомневайтесь, отличное приобретение! Я вот один живу, и с ним веселей и не страшно, зимой особенно.

– Мне от него самого как-то жутковато.

– Это с непривычки! Вот когда вырастите своего, то полюбите как родного.

С кухни появляется Ли, она несет в руках сопящего, уснувшего щенка. Видит лохматого великана в кресле, совсем не удивляется.

– Какая прелесть! Алеша, давай мы нашему тоже такие очки купим, когда вырастет? Пан хозяин, ну нельзя же давать ему курить! Это вредно.

Пан Вацлав смущенно забирает у черных трубку. Снимает шляпу, очки, прячет. Великан вылезает из кресла и ложится у камина, становясь похожим на мохнатую гору. Ли гладит его рукой по голове, он закрывает свои страшные глаза и довольно урчит.

– Ты уверена, что нам нужна такая большая... – я запинаюсь, – ... собака?

– Конечно! Мне будет не так одиноко ждать твоего возвращения с работы.

– Но, он целый день где-то пропадает, а домой приходит в сумерках.

– А я буду гулять с ним!

Её не переубедить. Я смотрю на черное чудище. Страшно представить, чем он может питаться там, в лесу, что делать. Ли, прижимая к себе маленькое тельце, поднимается в номер. Этой ночью щенок спит в кровати, у нас в ногах. С утра, проснувшись, он начинает скакать по одеялу, прерывая наши ласки. Ли виновато улыбается, встает, хватает его на руки и тискает.

– Чернышек! Ты проголодался! – взгляд на меня. – Я схожу за молоком, на кухню. Теперь мы с тобой не одни, нас трое, надо подумать о самом маленьком и голодном.

Она быстро одевается, щенок бегает за ее ногами по комнате.

– Я только покормлю его и вернусь! Никуда не уходи! – они исчезают за дверью.

«Ох, уж этот материнский инстинкт», – думаю я, откидываясь на подушку.

Днем мы исследуем окрестности. Черныш, конечно, с нами: то бежит рядом, то у Ли на руках. Он действительно очень сообразительный для собаки, и, кажется, понимает наши разговоры – я предлагаю возить его на заднем сиденье, и он тут же запрыгивает туда, весело виляя хвостом.

Пару раз мне даже кажется, что он читает мысли, он делает что-то, поворачивает, прыгает на руки к Ли, прячется в ее куртке, еще до того как я успел сказать это вслух.

Мы находим местный музей, покупаем билеты. Ли, с Чернышом за пазухой, восторженно рассматривает образцы старинного стекла, посуды, пуговиц, украшений, елочных игрушек. Я подхожу к стенду, посвященному древней истории края, нажимаю кнопку. Включается показ слайдов. На стене возникают друг за другом старинные фотографии, дома, люди, горы – последние совсем не изменились. Потом идут фотографии страниц старых книг, рукописей. Там много рисунков, изображающих стеклодувов, горные разработки, я смотрю их в полглаза, одновременно любуясь Ли, ее походкой, движениями, фигурой. Она наклоняется над витринами и замирает, рассматривая экспонаты, и сама становится похожа на статую.

Странная картинка, я останавливаю проектор, рассматриваю. Фото древнего фолианта, мелкими буквами неразборчивый текст и рисунок: группа монахов в рясах с крестами в руках окружила огромную черную фигуру с большими желтыми глазами и длинным хвостом. Черный великан возвышается над ними, держа в руках что-то вроде огромной палки с повязанными на нее разноцветными то ли лентами, то ли тряпками. Я подзываю работницу музея – это молодая девушка, с длинными косами, в очках.

– Что тут нарисовано?

Она переводит на английский подпись к слайду - пленение монахами лесного демона. Демона, лесного, понятно.

– Вам не кажется, – спрашиваю я, – что этот демон чем-то похож на горских черных?

Девушка удивляется, качает головой.

– Черных – это собака, у меня тоже дома живет. А на картинке, – она вглядывается, – ну, это не знаю что, скорее всего, просто одна из сказочных историй.

Вечером они бегают друг за другом около гостиницы. Ли поднимается наверх, за курткой, Черныш несется вверх по склону, к лесу.

«Беги, беги дальше! Туда, в чащу. Там тебе место!» – мысленно велю я ему. Он оборачивается, смотрит на меня, потом разворачивается и взлетает на крыльцо, навстречу Ли. Я понимаю, что он не хочет с ней расставаться.

Через несколько дней мы дома. Вылезаем из такси, пока я расплачиваюсь и выгружаю вещи, Ли открывает калитку и выпускает Черныша на газон. Моя надежда, что щенка не пропустит таможня, не оправдалась, его документы оказались в полном порядке. Мы везем по дорожке чемоданы, Черныш тоже пытается волоком тащить одну из сумок, вцепившись в нее зубами. Я открываю дверь, отключаю сигнализацию, Ли ставит сумки и бросается вперед:

– Догоняй!

Я импульсивно делаю шаг за ней, но мимо моих ног прокатывается черный пушистый шарик, на ходу подпрыгивает и перескакивает через диван, она с визгом бежит вверх по лестнице, Черныш за ней, и я слышу, как на втором этаже начинается чехарда. Без меня. Ну, что же, заношу все вещи, включаю кофейную машину, открываю холодильник, задумчиво осматривая содержимое. Ее руки обнимают меня сзади, за плечи и я чувствую прикосновение губ к шее.

– Я так счастлива! Спасибо тебе, спасибо! – Ли заглядывает в холодильник. – У нас есть молоко? Для Чернышика?

Постепенно я привыкаю к щенку, а жизнь возвращается в свое привычное русло. Работа и Ли, в которую я ныряю как с берега в текущую реку. И выныриваю обратно уже наполненный, обновленный. Эта собака действительно не нуждается в дрессуре, как и говорил нам пан Вацлав. Щенок все схватывает с одного взгляда, понимает с полуслова, обожает Ли и чтит во мне хозяина. Мои распоряжения для него важнее, их он исполняет первыми, это почему-то мне льстит, а Ли смешно хмурит бровки.

Я смотрю, как Черныш пьет молоко из блюдца, и думаю, может, мне все это привиделось? Показалось? Может, не было того огромного великана, сидящего в кресле у камина и курящего трубку? Просто сказочная история с вершины богемской горы.

Через месяц, с утра, когда Ли сделала мне завтрак и сама села и стала пить кофе маленькими глоточками, наблюдая, как я собираюсь на работу, Черныш отказался от молока. Подошел, понюхал, мотнул головой, потом поскребся у входной двери. Ли выпустила его во двор, накинула кофту, вышла за ним. Вернулась через несколько минут, посмотрела на меня озадачено.

– Он убежал, в лес. Перескочил через забор и даже не обернулся.

Я мысленно сжимаюсь.

– Он вернется вечером, когда начнет темнеть. Они все так делают, помнишь? Просто он становится взрослее.

Ли кивает, бросает взгляд в окно. Теперь она, работая целый день у окна, смешивая краски, нити и перебирая бусины, ждет не только меня, но и его. Черныш действительно прибегает обратно в сумерках, и с каждым днем он становится больше и выше, лапы толще, шерсть длиннее, словно там, в лесу, он наконец-то нашел свое истинное пропитание. Что это? Никто не знает.

Постепенно он становится размером с большую собаку, потом – с очень большую. И у него меняется характер, теперь это уже не игривый щенок, а внимательное и задумчивое животное. Когда он вытягивается на полу и наблюдает, как Ли пишет картину, его большие глаза приобретают такое выражение, что я перестаю мысленно называть его животным, скорее, это существо. Часто они вместе на целый день уходят в лес, а я, жду их у окна, вернувшись с работы.

– Что вы там делаете, так долго? – расспрашиваю я, когда они появляются, и Ли начинает готовить ужин.

Она оборачивается, улыбается.

– Ищем.

– Что?

– Проход.

– Куда? – я совсем не понимаю, о чем она.

Ли указывает на последнюю, еще не законченную картину. Дорожка в лесу, подходящая к опушке, стая птиц, взмывающих в небо, или это не птицы, а кошки с крыльями? Пока не понятно. А дальше, там, где деревья расступаются, очертания городских ворот, крыш, домов. Я даже знаю, что справа, за холмом, течет река с яркой, голубой водой, но ее не видно с этого ракурса.

– Туда! – она дотрагивается пальцем до стежков и краски. – Помнишь, я говорила тебе, о том, что мне кажется, что я жила там когда-то, но почему-то потерялась и не могу вернуться. Не могу найти нужную дверь.

Я киваю, это было так давно, и показалось мне просто фантазиями экзальтированной художницы.

– Так вот, Черныш, чует, где это, и может туда отвести, наверное. Мы с ним ищем путь, и мы все ближе.

Я начинаю сердиться.

– К чему ближе?

Она ежится под моим взглядом.

– К тому, чтобы совершить переход. Черныш говорит, что путь будет долгим, но он почти уверен, что сможет добраться. Осталось найти правильные токи, это как ветер, который дует в спину. И тогда мы сможем отправиться туда.

Я сажусь на стул, тру виски пальцами.

– Мы?

– Ну, да, мы с тобой и Чернышиком. Все вместе.

– Куда? В придуманный тобой мир?

Она сжимается.

– Он существует, я это знаю. Я его помню. Да и ты его тоже помнишь.

– Это фантазии, чтобы жизнь не казалась скучной. Они помогают разбавить быт, но не более. А живем мы здесь и никуда отсюда не денемся.

Она смотрит на меня внимательно и переспрашивает.

– Ты не хочешь?

Я качаю головой.

– Нет, мне и тут нравится. Мой дом, работа, может, когда-нибудь мы станем чуть богаче и сможем позволить себе что-то еще, но в принципе, мне и так хорошо. И я не буду менять это на смутные грезы. Даже ради тебя.

Она отворачивается к окну, пряча глаза, наполнившиеся слезами. Вытирает их рукавом. Я первый раз вижу, как она плачет, тянусь к ней, и вдруг до меня доходит.

– Черныш говорит?! – почти выкрикиваю я.

Ли вздрагивает, поворачивается.

– Да.

– Как?! Почему?! Давно?! Что?!

Она молчит, разглядывая мое пылающее лицо. Я немного успокаиваюсь.

– Ли, моя собака, оказывается, говорит, а я не в курсе. Расскажи, пожалуйста, мне об этом. Наконец!

– Черныш не собака.

– А кто?

Она открывает рот, будто что-то произносит, но я ничего не слышу.

– Еще раз? – настаиваю я.

Она опять двигает губами, звука нет. Мне начинает казаться, что разговариваю с рыбой. Я пугаюсь и сержусь одновременно.

– Что это значит?

Ли вздыхает.

– Ты не слышишь. Черныш разговаривает так, как будто очень, очень тихо или низко, я не знаю, – она задумывается. – Может, это инфразвук? Как у китов? Но я его слышу и понимаю, я выучила его язык, он достаточно простой.

Я не верю своим ушам.

– И что же он рассказывает этим инфразвуком?

– Ну, – Ли морщится, видя мой скепсис. – Он рассказывает о своем народе, как их мало осталось, как они веками скрывались в горах и как придумали способ опять вернуться в мир, жить среди людей.

Это меня совсем не удивляет. Я же все понял, еще тогда, в Богемии, но сам себе не поверил.

– Еще?

– Они видят по-другому, не как люди. Их глаза способны воспринимать токи земли. Это трудно перевести с их языка, как будто мир пронизан линиями, как ручьями и реками. По этим линиям течет, тоже нет слова, он это чует, как запах. Это может быть какая-то энергия, вроде магнитных волн? Я не знаю. Но они умеют напитываться ею, как едой, – глаза ее загораются. – Он мне показал, как находит такой поток, и как будто скользит в нем, в тот момент у него вся шерсть встает дыбом, светится и он похож на черную ракету или, скорее, на летящий болид. Так красиво!

Я встаю, чувствуя, что всё, я не могу больше слушать.

– Ли, со стороны это звучит как бред сумасшедшего.

Она тоже вскакивает.

– Я попрошу его показать тебе!

Я отрицательно мотаю головой.

– Не надо. Я не буду на это смотреть.

Ли опять расстраивается, губы ее дрожат.

– Алеша!

– Ты знала, что я простой парень и хочу в жизни знать и иметь все простое. Дом, машину, деньги, желательно побольше. Жену, детей когда-нибудь и все. Лохматый болид с огромными глазами, общающийся инфразвуком и ищущий проход в воображаемый мир – это чересчур. Извини.

Я поднимаюсь в спальню, ложусь на кровать и некоторое время смотрю в потолок, потом падаю в сон. Ночью открываю глаза – я так и спал в костюме, поверх покрывала. На часах три, Ли рядом нет. Я встаю, оглядываю комнату, спускаюсь вниз по лестнице. Она спит на диване в гостиной, накрывшись пледом, свесив вниз руку, опустив ее в густую шерсть Черныша. Он огромной горой растянулся вдоль дивана на полу. Массивная голова лежит на толстых лапах. Я вижу, как над ними, под потолком пляшут тонкие золотые нити, переплетаясь, скручиваясь, проходя то через нее, то через него, будто сшивая их друг с другом. Черныш открывает глаза, светящиеся, желтые, пристально смотрит на меня. Я поворачиваюсь и поднимаюсь обратно в спальню. Раздеваюсь, залезаю под одеяло. За два года первый раз сплю один, я уже забыл, как это, не чувствовать рядом ее тела. Мне снится город с золотыми крышами и множеством мостов, протекающая через него небесно-голубая река и взлетающие над ней розовые рыбы.

Мы практически перестаем общаться. Ли все так же мила, готовит завтраки, и мы снова ужинаем вместе. Она сидит напротив, подпирая щеку рукой, смотрит на меня.

– Что? – переспрашиваю я, ловя ее взгляд.

Качает головой.

– Нет, Алеша, ничего важного.

Я замечаю тапочки с черными помпонами и слышу у себя в голове гулкие удары, будильник, заведенный, когда мы познакомились, скоро зазвонит, я боюсь и жду одновременно. Это случается в один из осенних дней. Я возвращаюсь вечером с работы и вижу в доме только темные окна. Он как будто закрыл глаза и перестал дышать. В груди все сжимается, и я не дышу вместе с ним. Отпираю дверь, захожу. Все как обычно: ее вещи, ее рабочее место, последняя картина на подрамнике, краски, коробки. Я поднимаюсь наверх. На нашей кровати лежит стопка картин. Сверху бумаги в прозрачной папке. Я откладываю их и пересматриваю картины. Это все, которые она написала за почти два года. Я знаю каждую: дерево с птицами, прыгун на ветке, мост над голубой рекой; тропинки, сбегающие с холмов; стаи птиц над сверкающими крышами и остальные. Я несколько раз перекладываю их, понимая, что это части ее памяти, которые она извлекала из своей головы или сердца. Странно, но я тоже помню все эти места, живо и насыщенно.

Я сажусь на край кровати, достаю бумаги, разглядываю. Она подарила мне свои картины. Оформила все у юриста, официально. Дарственная, список полотен с подробными описаниями, печати и штампы. Зачем? Достаю ее письмо, разворачиваю, это, скорее, просто записка. Как будто она вышла в магазин на пять минут и черканула пару строчек.

«Алеша, благодарю тебя за помощь, без тебя я бы не смогла сложить свой пазл до конца. Черныш знает дорогу, и вскоре надеюсь оказаться там, где я должна быть. Всё, что тут, это не моё. Не моё время и не мое место. В этом мире я захотела только тебя. Я позвала тебя уйти со мной, но ты не хочешь. Твои желания и твои мечты, они здесь. И я надеюсь, теперь ты сможешь их осуществить. Наши дороги расходятся, так жаль. Единственное, что я могу, – это оставить следы для тебя на том пути, которым ухожу сама. Если ты когда-нибудь передумаешь, догоняй! Ли».

Я перечитываю два раза, переворачиваю на другую сторону. Там пусто. Это всё? Всё кончилось? Она так и не сказала мне «люблю», и я так и не сказал ей этого. Мы не успели самого главного, почему?

Я погружаюсь в работу, сижу в офисе почти до ночи, заезжая домой только поспать. Я повесил напротив своего стола одну из ее картин, последнюю. Дорожка в лесу и город вдалеке. В один из вечеров, когда уже все сотрудники давно ушли домой, я доделываю дела, отсылаю последние письма, оттягивая момент возвращения в пустой дом. Бросаю взгляд на картину и замираю, в ней появилось что-то новое – темное пятнышко на холме над городом. Я разглядываю его пристально, отчетливо узнавая очертания, как будто там, на самой вершине, стоит черная собака, а верхом на ней – крохотная фигурка с темными волосами, моя Лилия Ли. Стою, не шевелясь, боясь спугнуть видение внутри себя, о том, как теплый ветер дует ей в лицо и вскидывает пряди волос.

– Алексей!

Я вздрагиваю от неожиданности. Высокое начальство редко спускается в офисы к рядовым сотрудникам.

– Обычно я, как капитан, последний покидаю это здание, но уже который день, уезжая, вижу Ваше светящееся окно. Вы начинаете меня удивлять.

Главный задумчиво разглядывает меня, потом замечает картину, быстро подходит, разглядывает детали, мазки и подпись. Оборачивается.

– Это настоящая картина ЛиЛиЛи? Молодой человек, у нас в здании нет такой охраны, чтобы держать здесь подобное полотно. Ему место в музее или банковской ячейке. Вы снова удивили меня.

Я переспрашиваю.

– ЛиЛиЛи?

Он кивает.

– Вы увлекаетесь современным искусством? Но такое не каждый может себе позволить.

Главный пробегает пальцами по клавиатуре и на экране появляются страницы каких-то зарубежных аукционов, лотов. Он показывает мне на строчки.

– Вот, смотрите, одна из картин этого художника была продана в прошлом году анонимному коллекционеру.

Я разглядываю маленькую фотографию – там фантастическая птица с радужным хвостом – это явно работа Ли, ее стежки, вкрапления всякой всячины и объемные мазки краски. Взгляд двигается дальше по строчке, и я вижу цену, пытаюсь сосчитать нули, два раза путаюсь, потом все-таки цифры сходятся.

– Это рубли? – почему-то тихо спрашиваю я.

Главный вглядывается в монитор.

– Аукцион в Лондоне, это фунты.

Я представляю стопку полотен в кладовке моего дома. Я убрал их туда, поставил между большим чемоданом и пылесосом, сокровища эльфов, которые подарила мне Ли.

Как потомок остепенившегося пирата, нашедший под кроватью почившего родителя огромный сундук с золотыми монетами, я купил свои мечты на возникшее ниоткуда богатство. Теперь я сам Главный и ухожу последний из здания с потухшими окнами. Только получив так много денег, как никогда и не мечтал, я понял, что они не сделали меня свободным. Слишком многое зависит теперь от моих решений, и я чувствую себя запутавшимся в огромной сети, дрожащей и вибрирующей от каждого моего движения. И я больше не могу позволить себе двигаться так, как хочу. Я смотрю на фотографию на столе: широкое лицо в веснушках, голубые глаза и светлые косы, и дети, такие же светлоголовые, как их мать. Ничего моего, ни одной черты, и, тем не менее, это мои самые тяжелые оковы. От них я уже никуда не денусь. Внезапно, словно порыв, в голове возникает совсем другая картина. Распахнутые широкие окна, выходящие на узкую улочку, луч солнца, пробегающий по крышам и освещающий ее силуэт. Она оборачивается и смотрит прямо мне в глаза. Как всегда я вздрагиваю и отвожу взгляд. Если бы я снова поехал в богемские горы, если бы в том магазине были щенки, если бы я вырастил одного из них, и если бы я ему показал последнюю оставшуюся у меня картину с черной собакой на холме? Я отрицательно качаю головой – слишком много «если». Но вдруг он бы смог отвести меня туда, к потягивающейся в утреннем свете и зовущей меня Лилии Ли?

## Точка веера.

Саня сидел на задней парте и старался совместить в голове два потока информации: спокойный голос учительницы, читающий что-то в учебнике, и Ванькин шепот на ухо. Слова перемешивались друг с другом, образуя не очень понятный рисунок.

– В этот исторический период... если вот взять лупу и прикрепить ее сверху... было принято считать ... а потом выйти на солнце и выставить зеркало под нужным углом... что прогрессивная мысль заключается... можно концентрировать и направить луч...

В голове возник третий поток. Мальчик мысленно представил старую башню, всего-то двадцать минут на автобусе. Они проезжали мимо, каждый раз, как выбирались в деревню и никогда не останавливались, подойти к ней. Высокая, из серого камня, с торчащими в разные стороны балками и дырявой крышей. Отец говорил, что это местный помещик взялся строить храм, но революция не дала ему закончить, и он уехал, оставив все имущество. За прошедшие годы разрушилась сама усадьба, от нее осталась только лента фундамента в траве. Фруктовые сады потонули в наступающем лесу, а недостроенное здание так и возвышалось на холме, среди полей. И притягивало к себе его взгляд и мысли. Если забраться по старой липе, выросшей рядом с башней, до балок, а потом по ним, как по лестнице, то можно оказаться на самом верху. Прежде чем автобус заворачивал в лес, Сане казалось, что сквозь дырку в разрушенной стене видно площадку под недостроенной крышей.

Ванька зашуршал бумагой, толкая его в бок и показывая нарисованную схему.

– Что?! – это прозвучало слишком громко.

Учительница замолчала, закрыла учебник и подошла к ним.

– Здесь происходит что-то более интересное, чем наш урок, посвященный ... чему? Александр?

Саня посмотрел на доску, на повернувшиеся к ним лица одноклассников.

– Ну... эээ, – протянул он, – Средневековье...

– Иван? – она взяла листок со схемой и поднесла его ближе к глазам. – Что это? Чертеж?

Ванька вздохнул.

– Это пистолет такой, который стреляет солнечным лучом.

Дети в классе захихикали.

– Стреляет? Лучом? – учительница повертела бумагу в разные стороны. – И как, работает?

– Почти, – мальчик потянулся за своим чертежом. – Есть сложности в конструкции.

– А тема нашего урока?

– Крестовые походы.

Она повернулась и пошла обратно к доске. Положила бумагу себе на стол.

– Совершенно верно! Рисунок свой после урока заберешь.

Учительница продолжила писать на доске ряды дат и имен. А Саня подумал о плане. Днем с автостанции выезжает последний автобус, на него можно успеть, если пропустить хоккей. А потом он же, дойдя до крайней точки маршрута, где-то в далеких областных деревнях, разворачивается обратно и возвращается в город. На исследование старой башни будет часа четыре, если Ванька прикроет его перед тренером, родители ничего не заметят.

«Как же не заметят? – засомневался внутренний голос. – А огромная сумка с клюшкой, коньками? Сразу обратят внимание, что она дома».

«Перепрятать. До возвращения», – предложил мальчик.

«И куда же прятать?» – ехидно спросил голос.

«А в дворницкую к тете Маше занесу. Она не спросит зачем. А на обратном пути заберу», – соображал Санька.

«Может сработать! Если не произойдет накладок», – воображаемый собеседник начал сдаваться.

«А какие накладки? Ванька скажет тренеру что я, например, в школе на дополнительных занятиях. Сумку спрячем, автостанция в соседнем квартале, успею», – дожал его мальчик. Голос умолк. Санька еще повертел детали плана в голове. Должно получиться, надо, наконец, посмотреть, что это за башня, пока осень не стала холодной и мокрой настолько, что прыгать по балкам будет сложно. Осталось только дождаться конца уроков.

– Я с тобой! – выслушав его мысли, сказал Ванька.

– Нет, если мы вдвоем тренировку пропустим, тренер родителям позвонит.

Ванька хмурился.

– А как ты один? Если что случится?

– Ничего не случится.

– Ааа, – друг искал еще аргументы, отговорить его. – Может, лучше пойдем после тренировки ко мне, пистолет испытывать? Я вот думаю две лупы от старого объектива, если изолентой примотать сверху...

– В другой раз! – оборвал его Санька. – Я позвоню тебе, когда вернусь. Автобус возвращается в семь вечера. Полчаса с запасом дойти до дома. Жди полвосьмого от меня вестей.

Ванька вздохнул.

– Кстати, я вот думал, наши дома напротив стоят, верхние этажи, можно у тебя рядом с окном и у меня повесить такие катушки от удочки и леску натянуть.

– Зачем это?

– Ну, закрепить там коробочку и передавать друг другу послания. Крутишь катушку, леска двигается, коробочка ползет от одного дома к другому. Здорово!

Санька засмеялся, хлопнул друга по плечу.

– Ваня, человечество давно изобрело телефон! Какие коробочки!

После уроков он забежал домой, быстро впихнул в себя бутерброд, на ходу запивая чаем. Снял школьную форму, надел старые штаны, свитер и куртку. Схватил сумку со спортивным снаряжением и, выйдя во двор, прошел до больших ив, под которыми стоял дом дворника. В сарае были сложены лопаты и метлы. Зимой тетя Маша выдавала им инструмент убирать сугробы или строить снежные горы. А в небольшой пристройке, с печным еще отоплением, жила она сама с маленькой дочкой, Машуткой.

Саня стукнулся в дверь и шагнул в сени.

– Теть Маш, можно я у тебя сумку тут оставлю?

В сенях стоял большой шкаф и вешалка. Куртки, тулупы, шапки, детская курточка в веселую полоску, а внизу – ряды резиновых сапог, валенок и на полке разноцветные пары туфель – взрослые и детские. Он засунул сумку между шкафом и полкой и еще раз позвал.

– Теть Маш?

Дверь приоткрылась и в сени выглянула девочка.

– Саша! – обрадовалась она. – Иди, порисуй со мной! Мамы нет, а одной мне скучно.

– Не могу Машутка, у меня дела.

Девочка скорчила рожицу.

– А какие дела? Давай, книжку почитаем? Со сказками!

Саня сделал таинственное лицо.

– Приключение! Большое и опасное!

Глаза у девочки расширились.

– Я тоже хочу! Приключение! Я с тобой!

Он покачал головой.

– Нет! Ты маленькая еще, ну, и девочка. Это только для больших мальчиков.

Она насупилась и, казалось, что сейчас заплачет.

– Хочу приключение!

Саня отступил на крыльцо.

– Я тебе все потом расскажу! – выкрикнул он в щель и закрыл дверь.

«Ну вот! Теперь можно идти на автобус», – внутренний голос тоже предвкушал поездку.

На автостанцию он пришел заранее. Проверил расписание и купил мороженое в киоске. Вокруг стали собираться люди – деревенские, работавшие в городе, возвращались на автобусе домой и бабушки с ведерками, продававшие на рынке грибы, ягоды и урожай со своих огородов. Образовалась толкучка. Автобус подошел, Санька проскользнул вперед всех, нырнул внутрь и занял местечко на задней площадке у окошка. Так дорога будет виднее. Народ еще минут десять загружался и рассаживался, и мальчику показалось, что все не поместятся, но нет, они влезли внутрь, двери закрылись и автобус поехал вперед, по знакомому маршруту. Три поворота по улицам на окраине города, потом через лес и первая остановка – колхоз. Часть людей вышла, автобус, затарахтев, стал подниматься в гору. На вершине холма следующая остановка, с тропинками и дорожками, сбегающими в разные стороны сквозь поля. На ней вышел дед с велосипедом. «Как же он затащил его внутрь?» – удивился мальчик. Он проводил взглядом фигурку, скатившуюся по тропинке вниз, в сторону озера и деревни за ней. Автобус поехал вниз, мимо лесополосы, фруктовых садов и Санька увидел башню. Он протиснулся к выходу, сердце учащенно забилось. «Наконец-то!» – он чувствовал что там, внутри, его ждет что-то, пытался дотянуться до этого мыслями и не мог понять. Что-то интересное? Или что-то чудесное? Может быть, что-то новое или страшное? Он перебирал слова в голове. Скорее всего, это что-то очень ему нужное. Ближе всего, да. Это нужное сидит там внутри и манит его, делает башню особенным местом, к которому ему во что бы то ни было надо добраться. Двери раскрылись, он спрыгнул на полосу асфальта у обочины. Навеса нет, только лавочка и бетонная урна. Из автобуса вышли люди, кто-то стал сразу спускаться по тропинкам, кто-то пошел по дороге вперед. Санька подождал, пока автобус отъедет, чтобы перейти на другую сторону. Почему-то первые шаги к приключению делать было страшновато. Прикосновение к руке, он обернулся. Сзади стояла Машутка в своей полосатой куртке, шапке с помпоном на голове и красных резиновых сапогах.

– Откуда ты тут взялась!? – закричал он.

Девочка зажмурилась.

– Я за тобой пошла, ну, как помнишь, мы в шпионов играли, – она взяла его за руку.

– Оооой! – провыл Санька. – Зачем же ты со мной увязалась? Тебя же мама будет искать, а обратный автобус через несколько часов!

– Мамы сегодня до ночи дома не будет, уехала она. А мне одной скучно. А тут вот ты пришел.

Мальчик усадил ее на скамейку и сел рядом.

– Что же с тобой делать!?– он посмотрел на дорогу. Вдалеке желтой точкой на следующий холм забирался ушедший автобус.

– Давай играть в приключение?

Санька посмотрел еще раз на девочку, потом на виднеющуюся на холме башню. «Надо дождаться автобуса и ехать домой», – сообщил внутренний голос.

– Ну не сидеть же тут четыре часа? – возразил ему мальчик. Вскочил, потянул Машутку за руку.– Пойдем! Я кое-куда полезу, посмотреть, а ты меня подождешь внизу, хорошо? Ныть не будешь?

Она кивнула.

– Не буду.

Дети перешли дорогу и двинулись к башне по краю поля, вдоль старых яблонь. Санька подпрыгнул, сорвал несколько красных и желтых яблок, вытер пару штук о рукав. Одно стал грызть сам, другим поделился с девчонкой.

Башня оказалась дальше, чем он предполагал, и была огромная. Высоченные каменные стены, толстые балки. Это не было похоже ни на один храм, который Санька видел до сих пор. Что именно строил тут помещик? Скорее всего, маяк, круглое в сечении основание из больших валунов и взывающая вверх гигантская труба. Кому и зачем мог понадобиться маяк в тысяче километров от ближайшего моря? Входа не было видно, возможно, он ушел под землю или завален камнями. Основание башни было плотно засыпано выпавшими сверху булыжниками и осколками кирпичей и заросло колючим кустарником и диким виноградом. Мальчик прошел дальше, до дерева, которое он видел обычно из автобуса. Здесь он действительно не ошибся. Оно росло почти вплотную к стене, и упиралось в него ветвями, достаточно толстыми, чтобы по ним перебраться на балки. Балки же торчали друг над другом, серпантином огибая башню, видимо, должны были стать основанием так и не построенной лестницы.

– Слушай, Машутка. Садись тут и жди меня, – он расчистил ей местечко в траве, сложил туда яблоки.– Я только заберусь наверх, посмотрю, что там и вернусь. Хорошо?

– Хорошо, – она послушно села и стала грызть красное яблоко.

– Вот и молодчина!

Санька примерился к липе, наступил на камень, лежавший на земле, дотянулся до ветки, крепко схватился руками, потом ногами, повис на ней, забрался верхом. Увидел восторженный взгляд девчонки. Дальше все совсем просто: вверх по стволу, ветки сами росли как лестница, и вот одна, прямо рядом с балкой. Он попробовал балку ногой. Крепкая, не гнилая, не шевельнулась даже. Встал на нее, как на широкую ступеньку, прошел к стене и, держась за камни, шагнул на следующую. В кладке стены, между камнями, были выемки, как будто специально, чтобы удобно держаться.

«Надо же! Как просто!» – удивился внутренний голос. «Я же говорил!» – довольно заметил мальчик. Шаг, еще шаг, выше и выше. Он оглянулся и увидел, что дерево уже далеко под ним, посмотрел сквозь крону вниз, у основания маленькая фигурка Машутки. Она задрала голову и машет рукой. Он махнул в ответ и стал подниматься дальше. Балки огибали башню, мальчик повернул вместе с ними и замер, пораженный открывшимся видом. До самого горизонта, вдаль, уходили холмы, покрытые полями и садами. Отсюда они казались похожими на бегущие волны, догоняющие друг друга. А темные деревенские домики, как кораблики, скользили по их склонам. «Маяк. Все-таки он строил маяк», – подумал Санька. Он уже почти дошел до верха, сделал еще несколько шагов и нырнул в осыпавшийся проем то ли двери, то ли окна. Там действительно была деревянная площадка. Мальчик осторожно наступил, надавил ногой сильнее, вроде крепко. Огляделся вокруг. Сквозь отверстия в недостроенной крыше свет падал широкими лучами, ложась узором из пятен на доски. Кроме того проема, через который он зашел, на противоположной стене было окно. Он подошел, дотронулся до камней и посмотрел вдаль. С этой стороны было видно, как уходит в разные стороны дорога и даже, вдалеке, город.

«Ну, вот ты и здесь, и что?» – спросил голос, мальчик пожал плечами. Он смотрел на небо, на лес, на крохотные дома, в которых жили разные люди, и, казалось, слышит кого-то, говорящего что-то важное ему на ухо, так тихо – не разобрать.

– Как здесь интересно!

Санька вздрогнул и обернулся. В проеме стены стояла Машутка и оглядывала башню. Он подбежал и схватил ее за руку.

– Зачем ты за мной полезла?!

Девочка насупилась.

– Настоящее приключение здесь, а не сидеть под деревом внизу. Дай посмотреть!

Она вырвалась, побежала вперед. Санька пошел за ней.

– Смотри, как тут здорово! Это как в классики играть! – Машутка прыгала из одного пятна света в другое. Она, зажмурившись, взлетала вверх, на мгновение попадая в полоску тьмы, оказывалась в следующей светящейся кляксе. Мальчику вдруг показалось, что пространство заполнилось множеством маленьких девочек в разных позах: бегущих, взмахивающих руками, сидящих на корточках, подпрыгнувших. Он закрыл глаза и потряс головой.

– Саша, смотри, тут лестница вниз!

Машутка уже была в дальнем темном углу, и, как ему сначала показалось, ушла в доски по пояс.

Санька подошел, заглянул, действительно, в темноту нижнего этажа или этажей угодила деревянная лестница. Несколько первых ступеней было видно, а дальше не разглядеть.

«Надо было взять фонарик», – сказал голос в голове.

«Что же ты раньше-то молчал?» – огрызнулся на него мальчик.

– Машутка, вылезай оттуда, неизвестно, цела ли лестница.

Девочка замялась.

– Пойдем вниз, посмотрим что там? А?

Ему и самому очень хотелось спуститься, вот это и было настоящее приключение. Но там было так темно, он вздохнул.

– Нет, в следующий раз. Возьмем фонарик и приедем сюда снова.

Девочка стояла, думала.

– Нет, Саша, в следующий раз, ты меня с собой не возьмешь, – она сделала шаг вперед, ушла в пол по грудь, потом еще один – видна была одна голова.

– Стой! – крикнул мальчик, протянул руку схватить ее. Но она сделала еще шаг вперед. Наклонившись над проемом, он видел, что как будто на долю секунды девочка висела в воздухе, а потом исчезла, рухнув вниз.

– Маша!!! – он завопил, упав на пол грудью, свесившись вниз и размахивая в воздухе руками, будто пытаясь ухватить пустоту. – Мааашааа!

Прислушался: ни звука, ни крика, ни даже эха – глухая тишина внизу.

– Господи! Она разбилась!!! – воображение тут же сложило картинку: маленькая фигурка, в поломанной позе, среди камней. Санька схватился за голову, зачем-то стал раскачиваться из стороны в сторону. Сердце бешено колотилось в груди.

– Машаааа! – провыл он в темноту, опять прислушался. Тишина.

– Машутка... – он вылез из башни наружу, на балки, прислонился спиной к стене, посмотрел на бесконечные холмы.

«Что делать?!» – это крутилось в его голове, стучалось изнутри в череп глухими ударами. «Бежать! Уйти отсюда! Уехать домой! Никто не узнает!»

Санька увидел как будто фильм, как он сейчас разворачивается, спускается по балкам и дереву на землю, потом в автобусе, домой, вечером за столом с родителями, рассказывает, как прошел день. И вдруг отчетливо лицо тети Маши, которая бегает по двору и ищет дочку. Огромные, полные слез глаза и широко открытый в крике рот. Он увидел свое отражение в зеркале, бритва скребет по щетине. Уже взрослый, его глаза встречаются сами с собой в зеркале, и он отводит взгляд, смотрит в раковину, на бегущую воду и пузырьки мыльной пены. И как он идет по улице, в старом пальто, на котором не хватает пуговиц, почему-то загребая одной ногой, седые волосы клоками торчат в разные стороны, и вдруг дверь подъезда распахивается и оттуда выбегает девочка в полосатой курточке. Он чувствует удар внутри грудной клетки, будто молотком по ребрам, падает на скамейку, заваливается в сторону и последнее, что видит в этой жизни это веснушчатый нос, светлый глаза и крик: «Дедушка, дедушка! Что с Вами?!»

Мальчик помотал головой. Залез обратно в башню и подошел к лестнице.

– Маша!

«Нет, так не пойдет! Что делать?! Бежать! За помощью! Найти взрослых!» В голове мгновенно возникло следующее кино: милицейские машины, скорая помощь. На носилках мимо него проносят закрытое простыней маленькое тело. Родители молчат, смотрят на него, отец сжимает рукой его плечо. Лицо тети Маши, огромные глаза, полные слез и широко открытый в крике рот.

«Так! Хватит! Дальше я уже видел! Что же делать?!» Санька наступил на ступеньку и пошел вниз. Вторая, третья, пощупал ногой впереди, четвертая, пятая, а вот вместо шестой ступени – пустота. Её просто не было.

– Маша! – позвал он снова, присев над отсутствующей ступенькой. Затаил дыхание, замер, внимательно слушая. Тишина, глухая, неподвижная и вдруг щелчок где-то внизу. «Что это? Послышалось? Или она?» Представил, как спускается ниже, в темноту, прислушался к себе. «Какое тут кино покажут? Про двух пропавших без вести детей? Где же лица родителей?! Где горе тети Маши?» Ничего.

– Ну что же, понятно, – сказал он почему-то вслух. Присел, держась за стену и дотянувшись через отсутствующую шестую, нащупал седьмую ступеньку. Встал на нее, практически погрузившись в темноту. Восьмая, девятая, хоп – десятой снова нет. Зато одиннадцатая и двенадцатая на месте. Санька спускался ниже, на ощупь, остатки света серым пятном маячили над головой, но потом лестница повернула, как будто отодвинулась от стены, стала шире, вокруг него сомкнулась кромешная тьма. Тринадцатая, четырнадцатая, пятнадцатая, шестнадцатой – и сразу за ней семнадцатой нет. Он лег на живот, дотянулся пальцами, а потом ногой, восемнадцатая есть. Прыгнул на нее, покачался, восстановил равновесие.

– Машаааа! – прислушался, попытался приглядеться. Ничего.

Девятнадцатая, двадцатая. Он потрогал её. Двадцатая ступенька была уже не деревянная, а как будто покрытая сверху волосатой тканью.

«Ковер!» – догадался мальчик. Провел по поверхности рукой и обнаружил, что сбоку от лестницы появились какие-то опоры, деревянные выступы, за которые можно ухватиться и держаться. Двадцать первая, двадцать вторая, еще один выступ. Двадцать третья, двадцать четвертая, еще один. «По одному на каждые две ступеньки», – заметил голос. Дальше дыра, никаких ступеней вообще, куда дотягивалась бы нога. Санька забрался на опору, перелез на следующую, еще на одну, попробовал: ступени опять на месте. Двадцать девятая, тридцатая. Впереди вдруг зажегся огонек, ступени закончились, дальше шла просто ровная поверхность. Мальчик делал аккуратные шаги, огонек становился ближе и больше, освещал пространство вокруг, и Санька вдруг понял, что находится в огромном зале. «Как странно! Откуда он тут взялся? Явно намного больше башни». Он стоял на ковровой дорожке в центре, огонек – это луч прожектора, который освещает сцену вдали, а опоры, по которым он лез, – это ряды кресел, разбегающиеся в разные стороны. Света уже стало достаточно, чтобы видеть детали, никаких больше дыр и провалов. Он пошел быстрее, потом побежал. Остановился у первого ряда, не зная, куда ему двигаться дальше.

– Маша... – почему-то шепотом позвал он.

На пустую сцену перед закрытым занавесом падал луч света. С левой и с правой сторон, в углах зала, мальчик увидел двери со светящимися зелеными буквами табличками. Но вместо «ВХОД» и «ВЫХОД», как обычно в кинотеатре, на них было написано «ВДОХ» и «ВЫДОХ». Санька обернулся и заметил, что в первом ряду все кресла стоят с поднятыми сидениями, и только у одного, в самой середке, сиденье опущено, и оно как будто приглашает его присесть.

– Хорошо!– согласился мальчик. Он сел, положил руки на подлокотники и посмотрел на сцену. – Я готов!

Со всех сторон заиграла тихая музыка. Луч света ожил, завибрировал, задвигался и вдруг погас, Санькины пальцы сжали деревянные ручки. На мгновение стало опять темно, остались только горящие зеленые буквы и мелодия. Что-то щелкнуло, свет снова зажегся, луч стал в несколько раз ярче, высветил обширный кусок сцены, и в нем появилась фигура. Кто-то очень высокий, худой, в длинном темном запахнутом плаще и с блестящей черной маской на лице. На маске, вокруг глаз и выше, сияли два ярких оранжевых пятна. Этот некто стоял неподвижно, опираясь на что-то вроде тонкой лакированной палки. И он смотрел на мальчика. Санька поерзал в кресле. Ему показалось, что взгляд из-под маски словно дотрагивается до него и снаружи и внутри одновременно.

– Вы кто? – громко спросил он.

Фигура не ответила, но подняла перед собой палку, которая вдруг раздвоилась и стала разъезжаться в разные стороны, как циркуль. Санька заметил, как между двух расходящихся тонких черных линий возник в воздухе рисунок. Вибрирующая живая картина, словно выпущенная на свободу из полупрозрачного тумана. «Веер! Это большой веер!» – догадался мальчик. Складки ткани распрямились, и он увидел весь узор целиком. Со стороны левой планки веера рисунок начинался лесом, а с правой заканчивался горами, со снежными шапками и голубыми облаками. Между ними крохотные человеческие фигурки, подвижные, как в мультфильме, они передвигались по полотну, разговаривали друг с другом, взмахивали руками. «Как живые!» – подумал Санька. Маска посмотрела на него сквозь рисунок, плавно двигая веером то в одну сторону, то в другую. Потом перевернула, опустила веер вниз и вдруг ответила.

– Испытатель.

Мальчик вздрогнул.

– Что такое Испытатель?

– Ответ на твой вопрос, – фигура чуть наклонилась вперед. – У тебя есть еще вопросы?

Санька кивнул, задумался.

– Где я?

– Это Полигон.

– Что такое Полигон?

– Ответ на твой вопрос.

– Ага, понятнее не становится, – он махнул рукой на зал и на сцену. – А что это такое?

– Точка веера.

– Угу. Я так понимаю, что это тоже ответ на мой вопрос.

Фигура едва заметно кивнула. Санька потер рукой лоб.

– Что мне надо делать?

– Иди сюда, – манит его Маска.

Мальчик встал, поднялся по ступенькам на сцену. Тридцать первая, тридцать вторая, тридцать третья. Фигура сложила веер, отбросила блестящую трость в темноту, раскинула руки, плащ распахнулся, и Санька увидел, что внутри никого нет. И плащ и маска были одеты словно на сгусток воздуха.

«Человек-невидимка? Такого не бывает! Это все не настоящее. Мне чудится!»

– Иди ко мне, – позвал его голос.

– А девочка там? – задал Санька самый важный вопрос. – Я найду ее?

– Там, – певуче согласился Маска. – Она там, конечно, ты найдешь ее!

Мальчик оказался внутри плаща, как в палатке, полы запахнулись, и вокруг снова стало темно. Он сделал шаг вперед, еще один – тридцать четвертая, тридцать пятая.

***

– Мессир, мессир Александэр. Просыпайтесь! – он почувствовал, как кто-то трясет его за плечо. – Пора! Уже рассвет и нам надо двигаться дальше.

Он откинул плащ и уставился на взмывающие вверх черные стволы деревьев. Корявые, извилистые сучья переплетались над головой, замыкались, создавая впечатление, что они заключены в клетку, выстланную огромными зелеными одеялами изо мха.

– Жак, – он глядел на лицо оруженосца, знакомое с детства: широкие скулы и нос с горбинкой, большой рот и темные глаза. – Уже утро? Так быстро?

Ему казалось, что он только прилег под деревом, только опустил голову на мягкую лесную подстилку, закрыл глаза, и сразу подъем. Александэр сел, запустил пальцы в волосы, пригладил их.

– Они, наверное, уже ждут нас. У истока, вверх по течению.

Рыцарь встал, отряхнул с плаща сухую листву и подошел к речке, бежавшей среди камней. Он наклонился, зачерпнул пригоршню ледяной воды и провел ладонью по лицу. Потом еще раз и окончательно проснулся. Жак сложил тонкие ветви и сучья и чиркал над ними кремнем, пытаясь развести огонь.

– Не надо! Дым могут заметить! Просто воды и хлеба.

Оруженосец оглянулся вокруг, вздохнул, завернул камни в тряпицу и убрал в мешок. Порылся в нем, достал сверток с остатками еды и флягу. Потряс ее, прислушался к звуку и подошел к реке.

– Сир, мы ходим по этим лесам уже вторую неделю и так и не встретили никого, кто может заметить дым или нас.

Александэр пожал плечами. Присел на камень.

– Это не значит, что их тут нет.

– Мы же крестоносцы! Сразимся с ними! Победим! – Жак опустил флягу под воду, вверх побежали пузырьки воздуха.

– Сразимся? – он покачал головой. – Нет, Жак, славные времена крестовых походов миновали. Теперь в них не найдешь ни истины, ни героизма, только смерть в какой-то далекой и чужой стороне.

– Так какой же в этом смысл, сир? Где мы? Что тут за люди живут? Где? Мы ушли в разведку на неделю и не встретили ни одного человека, не увидели ни одного дома. Может, они прячутся под землей или, наоборот, на деревьях?

Рыцарь и оруженосец одновременно задрали головы и посмотрели на далекие зеленые кроны, потом друг на друга. Жак протянул ему флягу.

– Может. Мы не видим их, но при этом они очень эффективно уничтожили почти всех. Так и не показавшись нам на глаза. Некому даже поведать слово Христово, которое мы им принесли, – Александэр глотнул холодной воды и закашлялся.

– Так зачем мы здесь тогда? Сидели бы дома.

– Дома? Ты имеешь в виду в замке? С мачехой и ее пятью детьми? И с братом и его десятком наследников? Наше семейство так плодовито, что скоро они будут спать под столом в обеденном зале друг на друге. Пытаться найти смысл там так же безнадежно, как и здесь.

– Там нас, по крайней мере, не убьют, – заворчал оруженосец и положил ему на колени завернутый в серое полотно хлеб. Александэр достал оставшийся кусок, разломил надвое, протянул половину Жаку, а от своей откусил и стал тщательно жевать.

– Хлеб уже почти высох.

Оруженосец вздохнул.

– Сегодня мы доберемся до отряда, сир, у них наверняка есть и дичь и огонь, – Жак повертел в руках черствый кусочек. – А мы могли бы поселиться в той старой водяной мельнице, недалеко от замка. Помните её, сир?

Александэр кивнул.

– Красиво там.

- У меня вот какая мысль была. На верху мельницы комнату можно сделать, внизу – зал. А еще если соорудить желоба, то воду пускать в разные стороны.

– А зачем?

Жак потер рукавом лицо, смахивая неожиданно возникшего перед глазами паука, раскачивающегося на тонкой нити.

– Ну, огород там поливать, капусту бы посадили, цветы, – выражение его лица стало мечтательное. – И вверх можно воду запустить я думаю, фонтан бы сделали.

– Жак, аристократы не живут на мельницах и не выращивают капусту.

– Да, они неделями ночуют прямо в лесу, догрызая последний кусочек хлеба! – огрызнулся оруженосец.

Александэр засмеялся.

– Так и есть! Пойдем, может быть, всего через пару часов, нас ждут более комфортные условия: вместо ветвей – шатер, вместо мха – соломенный матрас и, конечно, горячая еда, – он вскочил на ноги и посмотрел на речку. – Такие гладкие тут камни, думаю, что по ним мы быстро поднимемся к истоку, – он зашагал по серым макушкам, торчащим во мху.

– Мессир, подождите! – Жак быстро запихнул в мешок флягу, завязал его, повесил на плечо и побежал за ним. Прыгнул с одного камня на другой, потом на следующий, камень чуть пошатнулся. Оруженосец взмахнул руками, попытался удержать равновесие, почти выпрямился, но булыжники вдруг сдвинулись с места, съехали по склону и упали в реку. Жак мгновение балансировал на них, а потом, опрокинувшись, полетел в воду. – Сир!

Александэр обернулся, успел увидеть финальный момент падения, подбежал.

– Жак! Ты как?

Оруженосец сидел посередине речки, омываемый со всех сторон пенящейся водой. Вид у него был растерянный.

– Тут неглубоко, но очень мокро.

– Вставай! – рыцарь подал ему руку, – Выбирайся оттуда.

Жак дотянулся, схватил его ладонь.

– И холодно как. И скользко.

Он приподнялся, встал на колени, потом попытался поставить ногу на гладкие камни на дне, вгляделся в воду и вскрикнул.

– Мессир! Тут змея! Я упал на змею! Она меня, может, укусила! Ядовитая! Смертельная!

Александэр сел на берег, посмотрел на дно, сквозь потоки воды, потом засунул руку под воду, под колено оруженосца и нащупал маленькую голову, потянул и вытащил змею наружу.

– Жак, это уж. И ты чуть не раздавил его. Давай вылезай.

Оруженосец, выбравшись на берег, с сомнением смотрел на длинное черное тело змеи, похожее на толстую веревку.

– Не ядовитая?

– Нет, такие у нас, за домом, в пруду водятся.

– За каким домом, за замком? В каком пруду? Вроде река там только.

Александэр потер пальцем висок, потом мотнул головой.

– Не ядовитый он, в общем, – рыцарь погладил пальцем пятна на голове животного. – Разве что необычный. Этот уж, смотри, будто с золотыми отметинами, а наши – просто с желтыми. Жив ли?

Он положил змею в мох и провел рукой от головы до хвоста.

– Страшная, большая! – опасливо заметил Жак.

– Красивый, блестящий, сильный, – не согласился с ним рыцарь. Он еще раз погладил змею. Она вдруг ожила, свернулась кольцами, потом застыла, глядя прямо ему в глаза. – Живой! Все-таки ты не повредил его.

– Ну что, ползи домой. В отличие от нас, тебе совсем не далеко.

Будто поняв его слова, змея соскользнула с камня в воду, поплыла вперед, держа голову над водой, и скрылась в камнях и траве на противоположном берегу.

– Я весь мокрый! – пожаловался Жак. – Может, костер? Подсохнуть?

Александэр отрицательно покачал головой.

– Выжми всё, и пойдем, обсохнешь по дороге, – он посмотрел сквозь кроны деревьев на небо. – Солнце скоро встанет и будет тепло.

Постепенно местность менялась и стала похожа на предгорье, заросшее лесом. Река превратилась в неширокий ручей, журчащий между камней, с обилием маленьких водопадов. Путники двигались быстро, прыгая по камням и забираясь все выше и выше.

– Скоро мы будем карабкаться на четвереньках, сир, – заметил оруженосец.

– Ничего, смотри, вода такая прозрачная и холодная, исток уже близко.

Вскоре среди деревьев показались просветы, на вершине горы было плато. Ручей почти ушел в камни, и о том, что он есть там внутри, можно было догадаться только по обилию мха, выросшего на них. Александэр пошел еще быстрее, Жак едва поспевал за ним. Лес будто расступался, стали появляться зеленые поляны, с невысокой травой и розовыми цветами.

– Мессир, куда вы так бежите, я не успеваю.

– Вперед Жак, только вперед.

Пройдя под несколькими деревьями, росшими почти вплотную друг к другу, они оказались на очередной поляне. Почти в самой ее середине возвышалась огромная глыба, вокруг нее, в природной чаше, образованной плотно прижавшимися друг к другу плоскими камнями, бурлила прозрачная вода. Это и был родник, источник реки, вдоль которой они двигались последние два дня. Оруженосец черпнул воду ладонью, поднес ее ко рту и сделал глоток. Дальше все происходило очень быстро. Александэр услышал легкий свист, а потом вдруг щелчок, и Жак, словно получив удар, упал на бок и вперед, в траву, рука его так и осталась в воде. В спине – стрела с ярким оперением. Рыцарь оглянулся, заметил вдруг в разных местах на поляне эти красные всполохи, которые он издалека принял за цветы. Потянулся за мечом. Снова свист, и сразу за ним еще один, толчок, и вот он уже лежит навзничь, разглядывая две стрелы, торчащие из груди и плеча. «Почему-то совсем не больно», – Александэр схватил стрелу рукой, потянул. В том месте, куда она вошла, он чувствовал онемение, которое медленно расползалось по груди и спускалось вниз по руке. «Яд, – сказал вдруг голос у него в голове. – Стрелы были смазаны ядом». Он пошевелил пальцами, они дрогнули и замерли, не послушавшись. Онемение стало подниматься вверх, к горлу, внезапно захотелось пить. Перед глазами возникли красные точки, закружились, стали увеличиваться в размерах, превратились в пятна, полупрозрачные мутные кляксы, слились друг с другом, и ему показалось, что он смотрит через красное стекло. Рыцарь перекатился на бок, ближе к роднику, схватился второй, еще работающей рукой, за камни, подтянулся ближе, коснулся губами воды, сделал глоток. Потом еще один и еще. Онемение отступило, словно вода прогнала его. Солнечные зайчики прыгали по бьющим струям источника. Александэр глянул на солнце, зажмурился, открыл глаза и удивленно заморгал. В расступающемся розовом мареве, словно пройдя сквозь него на передний план, рядом с его головой, на влажном камне стоял очень маленький человек. Он был похож на ожившую картину, намного ярче, чем все вокруг, и, казалось, даже светился. Ростом в две ладони, в темном обтягивающем костюме, сверкающем и искрящемся в солнечных лучах. Сначала рыцарю показалось, это капли воды, но потом он разглядел, что блестящая ткань усыпана драгоценными камнями. Красивое лицо с очень тонкими чертами и непропорционально большими, зелеными глазами, которые смотрели на него с грустью. Светлые вьющиеся волосы легко взлетали от дуновения ветерка и парили вокруг золотой короны, с двумя длинными, загнутыми вверх рогами.

«Галлюцинации! – снова прокомментировал неизвестный голос. – Это твои предсмертные видения». Александэр сжал пальцы, попробовал дотянуться до незнакомца, потрогать его, но эта рука тоже начала отказывать.

– Кто? – он задал вопрос и понял, что без звука, только пошевелил губами. Но человечек услышал.

– Я хозяин этой воды, – его звонкий голос раздавался у рыцаря прямо внутри головы. – Я не успел за тобой. Хотел предупредить тебя, но не догнал вовремя.

Человечек всплеснул руками и нахмурился.

– Плохо, очень плохо. Если ты умрешь, я не смогу вернуть тебе долг.

Александэр опять раскрыл рот, пытаясь спросить, что должен ему этот крохотный незнакомец. Ответ возник в голове сразу, одновременно с вопросом:

– Ты спас меня, человек, и теперь я должен спасти тебя, в ответ, но я не могу. Яд уже слишком глубоко проник в твое тело, – он подошел, склонился над лицом рыцаря, заглянул в глаза. – Но я знаю, кто может тебе помочь, правда, не уверен, что это будет правильно. Скажи мне, человек, что бы ты отдал за жизнь?

Этот вопрос откинул рыцаря глубоко внутрь себя. Он никогда не думал о цене. Жизнь казалась само собой разумеющейся, данной изначально, как подарок, без стоимости и навсегда. «Ты что, собирался жить вечно? – переспросил рассудительный голос. – Думал, что ты бессмертный и это не закончится?» Александэр вдруг осознал, что так оно и было, незачем думать о смысле и цене того, что имел всегда, пока это не потерял. «Ты уже мертвец, – сказал голос то, с чем совсем не хотелось соглашаться.

Рыцарь перестал чувствовать свое тело, перед глазами все снова заволокло красным туманом, он закрыл их. «Твоей жизни осталась капля, так чего же она стоит?» – в этой темноте остался только он и голос. Еще есть маленький человек, который слышит его без слов.

– Всё! – закричал он внутри себя. – Я отдам за нее всё, что угодно!

– Тогда постарайся не умирать еще немного, я скоро вернусь.

Он лежал и слушал нарастающий гул в своих ушах. Звук приходил волнами, каждая из которых громко накатывала на него, а потом медленно и тихо отступала. Волна, следующая, потом с промежутком еще одна, пауза, в ней тишина. Снова волна. «Это бьется твое сердце», – заметил голос. Александэр замер, ожидая новую волну, она пришла, потом схлынула. «Возможно, его последние удары», – паузы становились все длиннее.

«Небо! – подумал рыцарь, – Я хочу напоследок взглянуть на небо».

Он попытался открыть глаза, веки дрогнули, но не послушались, еще раз, опять неудача. Собрал по каплям и крошкам ту силу, что могла еще остаться в умирающем теле, и всю ее направил в одну точку. Получилось! Глаза приоткрылись. Свет! Туман отступил, он увидел голубой лоскут неба, зеленую листву и стал наблюдать за медленно текущим облаком, из овального оно стало округлым, потом сзади словно вытянулся хвост. «Кошка! Облако похоже на кошку», – заметил голос. Рыцарь вспомнил ощущение тепла и мохнатой шкурки под пальцами. Потрогать еще хоть раз, иметь возможность прикоснуться к кому-то живому, к самому проявлению жизни!

Небо заслонила тень, стала больше, и Александэр понял, что рядом с ним кто-то стоит, в длинном балахоне с капюшоном. Неизвестный наклонился, и рыцарь встретился взглядом с черными глазами, практически без белков, на бледном белом лице. Его рассматривали внимательно, изучающе, словно прощупывая изнутри.

– Он мне подходит, – сказал незнакомец кому-то.

«Ты смерть? – подумал Александэр. – Ты пришла забрать меня?»

Темные глаза быстро приблизились, оказались прямо напротив.

– Я Охота, и я нанимаю тебя.

Над его лицом появилась рука, и Александэр заметил, как повисла на ладони Охоты непрозрачная голубая капля, увеличилась, оторвалась и упала вниз, ему на лицо. Он не почувствовал ее прикосновения, но видел, как летит следующая и за ней еще одна. Казалось, капли падают специально медленно, он смотрел, как меняют они форму в полете, превращаются в маленькие голубые шарики, а потом, соприкасаясь с его кожей, растекаются и мгновенно впитываются внутрь. Рыцарь закрыл глаза, вгляделся в темноту и различил в ней, как прорастают капли, словно семена, в его теле, распускаются линиями, витиеватыми узорами и как будто надписями на незнакомом языке. Попытался разобрать, что именно там написано, но сделал шаг дальше, в фон, в черноту за ними. Потом еще один шаг, словно внутри него образовалась лестница. «Тридцать восемь, тридцать девять, сорок», – отсчитывал он шаги в темноте.

– Готово? – услышал Александэр откуда-то сбоку высокий голос маленького человечка и распахнул глаза.

Охота наклонилась и провела пальцем от его лба до подбородка.

– Да. Теперь он мой, а я его.

А потом она исчезла, в одно мгновение. Напротив снова было голубое небо. Рыцарь смотрел на него, и вдруг понял, что все пространство разделилось на слои, каждый из них вибрировал, будто играл непонятную мелодию, но, прислушавшись к ней, можно было обнаружить всю насыщенность и все процессы, происходящие вокруг. Через эту музыку он слышал каждую травинку вокруг себя и мог мысленно увидеть любую из них, бесконечное количество насекомых под землей, над ней, в воздухе, множество животных. За облаком, над головой, невидимая отсюда, но ощутимая, летела большая птица, и он услышал ее перебитое, но давно зажившее крыло.

– Трансформация началась, – сказал Хозяин воды. – Теперь ты другой. Охотник.

Александэр повернул голову и посмотрел на него.

«Нет, это не человек», – теперь он видел, как текуче его лицо, как черты меняются от прекрасных к ужасным, светлые локоны превращаются в клубок змей, извивающихся над головой. И понял, что главное – это не форма, в которую каждое мгновение отливает себя это существо, а свет, идущий у него изнутри. Голубоватый, меняющийся на темно-синий, а потом снова светлеющий от ярких вкраплений. «Как солнечные зайчики на воде. Река – это дух этой реки. Само ее проявление», – голос снова заговорил с ним. Хозяин воды подошел ближе, схватился за древко стрелы, торчащей в плече, и потянул. Она вышла из тела неожиданно легко. Вторая стрела, в груди, выскользнула сама, стоило рыцарю только подумать о ней, услышать ее по-новому. Он повернулся на бок, а потом вдруг, без особого усилия сел. «Яд ушел. Смерть ушла», – сказал голос. Александэр потрогал грудь, плечо. «Даже царапин не осталось. Как такое может быть?»

– Ты теперь Охотник, – повторил Хозяин воды. – Охотника сложно убить, почти невозможно. И теперь ты опасен, и для меня тоже.

Он отступил к краю родника.

– Чем я опасен? – переспросил рыцарь.

– Быстрый, смертельный! – он вошел в воду. –И безжалостный. Охота всегда такая. Но тому, кем ты был, и кто меня спас, я оставил подарок. Он не нужен охотнику, но может пригодиться человеку. В какой-то момент.

Хозяин воды посмотрел куда-то очень далеко, за его плечо.

– Да, – согласился он сам с собой. – Поможет. Уже помогает.

Александэр не стал оборачиваться назад, он точно знал и слышал всё, что там есть, и всё, чего нет. Он подался вперед, пытаясь поймать духа, но заметил лишь черную ленту, мелькнувшую в воде.

– Я всего лишь хотел узнать, что это за подарок, – прошептал охотник, наклонившись к воде. Зачерпнул ее руками и стал пить.

– Это покрывало нагов! – услышал он ответ родника.

– Покрывало? – повторил Александэр, и вдруг почувствовал биение, тихий, но быстрый стук в траве. Он вскочил, пошел на него и обнаружил Жака. Оруженосец отполз от родника в густую траву, и довольно успешно притворялся мертвым.

– Жак! Ты жив? – позвал его рыцарь.

И сразу увидел, что тот даже не ранен, если только очень напуган.

– Мессир? – оруженосец повернулся к нему. – Сир, я видел, как стрела пронзила прямо ваше сердце!

– Не совсем сердце, – пояснил Александр. – А ты как уцелел?

Оруженосец замялся.

– Стрела вошла в мешок, я упал и лежал.

Рыцарь засмеялся.

– И потихоньку отползал? Правильно делал! – он обнял Жака за плечо и помог ему сесть. Потом вдруг замер. – Я слышу биение их сердец. Они вокруг тут, и да, они под землей. Жак, они живут прямо внутри этих холмов.

Он вскочил, прислушиваясь.

– Жак, полежи тут в траве еще немного. Я скоро вернусь.

– Куда вы, мессир? – оруженосец с удивлением разглядывал рыцаря, ему показалось, что лицо у того стало совсем светлое, белое, а глаза потемнели.

– Пообщаюсь с неуловимыми местными жителями. Принесу им учение Христа, расскажу о заповедях, – Александэр обнажил меч. – Например, о том, что значит «Не убий».

***

– Сорок! – досчитал Санька и почувствовал, как уперся в темноте в стену. Остановился и разглядел полоску света внизу, и еще тонкие щели по периметру. «Дверь!» – он провел рукой по поверхности, нащупал ручку и распахнул ее. Оказавшись в ярком потоке, заморгал, зажмурился, потом приоткрыл глаза щелочкой и увидел небольшой класс. Ряды парт, напротив доска, по стенам развешаны портреты неизвестных личностей с серьезными лицами. У доски, с указкой в руках стояла фигура в маске.

– Прекрасно, вы прекрасно справились с первым уровнем Снисхождения, молодой человек!

Мальчик зашел внутрь и сел за первую парту. Посмотрел на Маску, доску, пустой класс.

– Не знаю, что это за Снисхождение, но я девочку искал, Машу. Она упала. Не нашел. Вместо этого вы мне какое-то кино показали, дурацкое.

– Почему же дурацкое? – искренне удивился Маска.

Санька мотнул головой.

– Да рыцарь этот какой-то не настоящий, медленно соображает. Я уже не сдержался ему подсказывать начал. Забавно, что он меня слышал. А оруженосец? Он же неуклюжий и трус. Разве такие были крестоносцы?

– А какие же?

Мальчик задумался:

– Смелые, ловкие, отважные. Тогда были такие времена, для героев, для подвигов.

Маска присел на край учительского стула и сложил руки на груди.

– Времена, молодой человек, – это антураж, декорации. Герои есть всегда и подвиги тоже. Люди же бывают разные, и это не меняется никогда. Хотя сам человек может измениться, хоть это и трудно. То, что для тебя сейчас Снисхождение, для него – Восхождение. Вы идете в разные стороны, но по одной и той же лестнице. Помоги ему, и он поможет тебе.

Санька потер рукой лоб.

– Как это?

– Это Точка Веера, и так вышло, что она у вас одна на двоих. То, что не может сделать он, можешь ты, и наоборот.

– Я не понимаю, – мальчик пытался собрать слова вместе, и увидеть картину целиком, но она не складывалась. – Много вопросов.

– Задавай их, на правильные вопросы ты получишь нужные тебе ответы.

– Ммм. Почему он и я? Почему сейчас? Почему Снисхождение и Восхождение? И что это за точка? Что такое твой веер? – Санька подозрительно посмотрел на указку. Может быть, она тоже способна превратиться в гигантское опахало с живыми картинками.

Маска кивал его вопросам, потом встал, взял мел и поставил посередине доски жирную точку.

– Вот. Это она. А вот это ты, – он нарисовал маленькую фигурку в верхнем левом углу. – А это он.

Точно такая же фигурка появилась в нижнем правом углу. Маска провел линию, проходящую через точку, соединив символических человечков.

– Видишь? Ты к этой точке возвращаешься, а он только стремится.

Мальчик разглядывал рисунок, казалось, человечки катаются на длинных качелях.

– А почему линия у нас одна? – спросил он Маску. – Я про этого рыцаря не знаю ничего. Почему мы связаны?

Указка скользнула вдоль прямой.

– Можно сказать, что у этой линии нет начала и конца, но это ты, так же, как и он, и еще намного больше. Линия – это протяженности жизни, ее проявленность, ее намерения и их реализация, а вы оба – просто отрезки пути.

– На самом деле, – Маска перешел на театральный шепот, – Вы – одно и то же! У вас одно большое общее Я.

Санька смотрел то на одну фигурку, то на другую.

– Не уверен, что я понял, как это может быть. Но давайте дальше. Почему мы идем к этой точке?

Маска постучал по ней.

– Да, да, да. Почему же она? Знаете, молодой человек, линии жизни так устроены, похожи на дорогу, есть участки прямые и простые, а есть со множеством перекрестков и развилок. Так вот, бывают и такие места и события, которые могут изменить жизнь человека очень по-разному. В одной точке – много решений и много путей, и, соответственно, много вариантов развития событий, – он взял мел и нарисовал еще десяток линий, проходящих через точку в разные стороны. – Видите, сколько возможностей, это похоже на веер. Человек оказывается в таком месте, и все вероятности распахиваются перед ним. Обычно он этого не видит и не чувствует, но у вас немножко получается.

– Что?

– Заметить разные лучи, их событийность, как будто краем глаза, будто спонтанную фантазию о будущем.

Санька вспомнил отраженное в зеркале свое взрослое лицо, кивнул.

– Так вот оно что. Это все по-настоящему? Правда?

Маска покачал головой.

– Это лишь вероятности, пока не сделаешь выбор, – он водил указкой по разным линиям. – Итак, оказавшись в такой точке, человек и не подозревает, насколько потенциально разной может быть его жизнь. Пойдет он так или вот так, то окажется потом здесь или здесь.

Мальчик смотрел на доску и хмурился.

– А где лучше?

– Непростой вопрос. В нашем частном случае представь, что есть около полусотни вариантов. То, что уже произошло, – это, скажем, вариант номер 15, – Маска покачал указку из стороны в сторону, будто что-то взвешивал на невидимых весах, а она была стрелкой колеблющейся на шкале. – Сомнительный такой вариант, ну, ты и сам видел: девочка погибла, жизнь не задалась. Нам бы сместиться, например, на номер 35 или даже лучше 48!

– Там она жива? – Санька подошел к доске, и стал всматриваться в линии, пытаясь увидеть то, что, как говорил Маска, за ними – события.

– Может быть, жива, – поправил его Маска.

Мальчик внимательно посмотрел на него, на яркие оранжевые пятна на блестящем черном фоне. Глаз было не видно.

– Я готов. Что надо дальше делать?

– Это будет второй уровень Снисхождения. Что делать, ты сам решай, жизнь-то твоя, – Маска подошел к окну и распахнул его. Санька встал рядом, заглянул в густую черноту.

– Хорошо, – он влез на подоконник, обернулся. – Действительно возможно, вернуться и изменить? То, что уже случилось? Так бывает?

– А это волшебство.

– Волшебство? Как это?

– Рыцарь помог Хозяину Вод, и тот подарил ему эту возможность. В этом был твой первый уровень.

– Мой?

– Конечно, твой! Александэр совсем не разбирается в змеях.

Санька сделал шаг в темноту, второй. Светящееся окно за его спиной с темной фигурой исчезло.

– Сорок один, сорок два.

***

Двое путников зашли в трактир, огляделись и выбрали себе место в самом дальнем углу, около небольшого окна.

– Сир, – спросил Жак, рассказав служанке, что им принести. – Куда же мы теперь?

Александэр глянул в окно, на белесое небо.

– Не знаю пока. Но пора тебе привыкнуть, что новая цель находится быстро.

Оруженосец поморщился.

– Что, снова будем ждать, пока не зазвонят колокольчики? Где? Здесь?

Александэр кивнул.

– Это место ничем не лучше и не хуже остальных. Везде, Жак, одно и то же: дома, люди, лес, дорога, небо. Не вижу разницы.

– Мы могли бы вернуться в родные места. Начать там жизнь заново. Я слышал, урожай был в прошлом году хороший, и до этого несколько лет тоже. Замок процветает. Вдруг брату нужна ваша помощь?

Александэр посмотрел на свою бледную, почти белую руку, длинные пальцы. «Раньше они были совсем другие, изменили форму, цвет, назначение?»

– Жак, ты можешь вернуться туда, и, наверное, так было бы лучше. Но я охотник. У меня нет родных мест, нет брата, и даже не осталось жизни. Только ожидание между охотами. Это плата, ты же знаешь.

Оруженосец посмотрел на его лицо, ставшее жестким и напряженным, на потемневшие глаза, направленные куда-то внутрь себя, вздохнул.

– Мессир, если бы только это. Вы изменились.

Александэр пожал плечами. Принесли еду, на некоторое время путники умолкли, обедая, а затем, допивая вино и глядя за окно на пустую дорогу, он услышал знакомый гул в ушах, который всегда приходил первым, как сигнал о внимании. Надо расправить свои невидимые сети, расплести и раскинуть их вокруг, направить взгляд наружу. Он прислушался к шуму, к разговорам.

– Лельская дорога, лучше объезд, – услышал он обрывок разговора через пару столов от них. Гул стал сильнее. Александэр поднялся, прошел по зале и прислонился к балке, недалеко от собеседников. Это были торговцы из тех, что путешествуют по стране, перевозя всякую всячину из одного города в другой. Один – высокий и худой, с морщинистым лицом и светлыми глазами; другой –маленький, плотный, но глаза тоже светлые, на таком же лице. «Похоже, они родственники. Договорились о встрече на тракте».

– Объезд – это неделя, вокруг леса, а напрямую, только так, через Лель, –размышлял один из торговцев. – Что там, разбойники появились?

– Хуже, лес стал плохой.

– В смысле плохой? Звери дикие нападают?

– Еще хуже, – торговец наклонился вперед, ближе к собеседнику, и негромко продолжил. – Вроде как мертвяки по лесу ходят. Я сам не видел, но слышал, вой такой пронзительный, деревья шатаются, падают. Страшно, еле проскочили.

– А как удалось?

– Местные провели, помогли. Один такой вышел и заиграл, вроде как на дудочке, и все стихло. Пришлось заплатить, конечно.

– Много? – переспросил длинный.

– Много, – ответил крепыш и вздохнул.

«Вот и они», – Александр услышал тонкий звон, где-то в глубине своей головы. Будто кто-то с колокольчиком в руке идет ему навстречу и звонит, сначала издалека, еле слышно, а потом ближе, еще ближе и теперь у самого уха. Охота. Он вернулся к Жаку, положил на стол монету.

– Пойдем, пора.

– Куда это? – удивился оруженосец.

– В Лель.

Жак внимательно посмотрел Александэру в лицо.

– Они, сир? Звонят?

– Звонят.

– Может, отдохнем, переночуем, а завтра с утра...

– Сейчас.

Жак мотнул головой.

– О нас не думаете, так хоть лошади пусть отдохнут.

Александэр потер рукой лоб, пытаясь отодвинуть звон, обратно, дальше, вглубь.

– Лошади. Да. Поедем вечером.

В Лель они въехали на рассвете. Дорога долго поднималась выше, места вокруг становились все каменистее, пока уже по сторонам не взмыли вверх серые скалы, и вот, они почти на вершине. Город, расположенный в ущелье между двух гор и спускающийся по склонам вниз. Дома под нависающими скалами, с внушительными валунами, вставленными в стены. Бывший горный перевал с несколькими домами для путников постепенно разросся и покрыл склоны сетью каменных улиц, лестницами и домами. А вниз, с другой стороны горы, повсюду, куда добирался взгляд, темный лес. Густой, дикий, с болотами и озерами он расступился когда-то, и сквозь него пролегла дорога, самая прямая и быстрая к равнинам, солнцу и морю.

Жак огляделся, по особым приметам среди дыма, поднимающегося холодным утром над трубами в городе, распознал гостиницу и повернул лошадь направо. Александэр поехал за ним. Внутри него не проходящий звон усилился, наполнил город, улицы, и, казалось, звучал из каждого окна. Двухэтажная гостиница стояла на центральной площади, и Жак быстро переговорил с почтенным седовласым хозяином. Тот кивнул оруженосцу, с сомнением посмотрел на Александэра – рыцарь или не рыцарь – и не разберешь, странный путник с очень белым лицом, в темном плаще, но при мече, на всякий случай поздоровался вежливо и уважительно.

– Сир, вы бы отдохнули, прилегли поспать, –посоветовал Жак в комнате. Охотник послушал его, вытянулся на просторной деревянной кровати, закрыл глаза. Звонят. «Попробуй уменьшить громкость, – посоветовал голос внутри. – Пусть эти безумные колокольчики окажутся где-то далеко, представь, что они уходят, улетают, вверх, в облака». Александэр мысленно проследил за ними взглядом, потом замер, наблюдая воображаемое небо, и потонул в нем.

Проснулся охотник ближе к полудню. Обнаружил, что Жак снял с него сапоги, пояс и плащ, а он даже не почувствовал. Он был в комнате один, босыми ногами прошлепал к окну и сел на широкий деревянный подоконник. Жизнь в центре Леля кипела, площадь была полна людей. Пышные матроны со служанками и корзинами сновали от лавки к лавке и прогуливались по небольшому рынку. Встречаясь, кивали друг другу, медленно разворачивались и расходились. Торговцы выглядывали из магазинов, что-то поправляли, приветствовали знакомых. Пересекая площадь в разных направлениях, по делам спешили мужчины, а у соседнего дома, стоящего чуть углом к гостинице, в луже лежал человек, судя по всему, очень пьяный. Периодически он поднимал руку, пытаясь схватить кого-нибудь за одежду, что-то говорил. Но горожане не обращали на него внимания, просто обходя или отшатываясь. Больше часа Александэр наблюдал за этим движением, то видя закономерности, то вдруг понимая его хаотичность, всё как везде, один из многих городов и мало чем отличающийся от других.

«Вовсе нет! – заметил голос. – Странно, но тут совсем нет детей». Звон вернулся, нахлынул, и пространство вокруг завибрировало. Дверь открылась, вошел Жак, поставил перед ним тарелку и кружку.

– Мессир, я тут раздобыл еды вам на обед.

Охотник откусил большой кусок мяса, хлеба, и, прожевав, заметил.

– Хорошо. Послушай Жак, перестань называть меня так. Людям не понятно, кто мы – таинственный аристократ, путешествующий инкогнито с одним слугой? Я – охотник, ты –мой помощник и хватит с них.

Жак отвернулся, роясь в мешке.

– Как скажете, сир. Но для меня так и есть. Я ушел с вами в крестовый поход оруженосцем и хочу вернуться домой так же.

– Жак, неужели ты не понял? Мы никогда не вернемся домой.

Слуга покачал головой, сжался.

– Вернемся. Просто это очень долгий путь назад.

Александэр вздохнул.

– Упрямец!

– Какие наши планы, мессир? Что будем делать? О чем звенят ваши колокольчики?

– Пока просто звон, но очень громкий. Ты уже, наверное, выходил в город. Что люди говорят? О лесе, о мертвяках, о путниках?

– Ничего не говорят, но явно думают, молча, – Жак посмотрел сквозь окно на прохожих. – С виду все очень обычно, но что-то там такое висит в воздухе. Между ними всеми.

– И детей нет... – добавил Александэр.

Жак вскинул глаза.

– Да! Действительно, не видел ни одного.

Охотник доел все, что лежало на тарелке, запил разбавленным и подогретыми вином, слез с подоконника и потянулся за сапогами.

– Я думаю, надо наведаться сразу в лес. Зачем откладывать.

Оруженосец кивнул, протянул ему пояс и меч.

– Как раз пока вы спали, почистил, заточил.

Они прошли площадь насквозь, потом вниз по лестницам и тонким улицам и вышли на дорогу, спускающуюся к лесу.

«Они смотрят», – заметил голос.

– Смотрят, – вслух повторил Александэр.

– Кто? – удивился Жак.

– Горожане.

Ближе к городу дорога была вымощена аккуратно подобранными друг к другу камнями, но на границе леса становилась обычной, может быть, чуть более каменистой, чем на равнинах. На грунте отпечатки колес, копыт, засохшие, со времени последнего дождя.

– Что мы ищем? – поинтересовался слуга.

– Не знаю, что-то странное или необычное, – Александэр прислушался к звону.

Когда они вошли в лес, к колокольчикам прибавились удары, будто кто-то раскачивал колокол в праздничный день. «Бамц!» – и тяжелый гул побежал из головы по всему телу. – «Бамц!». Вздрогнул. Голос в его голове считал удары, и это как-то помогало справиться с их выносящей мысли силой.

«...Сорок девять. Пятьдесят!» – внезапно бой прекратился, звон тоже затих, Александэр огляделся. Они стояли около небольшой скалы, утопающей в высоких деревьях, оплетенной их толстыми корнями, черными, мшистыми. Охотник заметил придавленный мох, корни, затертые до блеска, выступы в скале, плоские, как ступеньки. Он махнул рукой.

– Смотри Жак, тут что-то вроде тропы.

Он подошел ближе, поставил ногу на затертый корень, потом следующий шаг в расщелину, и стал карабкаться вверх. Оруженосец последовал за ним. На вершине, петляя между могучих стволов, начиналась тропа.

– Предлагаю здесь прогуляться, – предложил охотник. – Смотри, какое место натоптанное, и явно тут только горожане ходят, чужой, вряд ли заметит этот подъем, проедет мимо.

Они пошли по тропинке, прямо, а потом вверх. Она огибала гору с левой стороны, через полчаса пути уткнулась в небольшое и совершенно круглое лесное озеро и дальше резко взмыла вверх, на черную скалу. Как и в начале, в камнях были протоптаны уступы. На вершине, в окружении старых елей, зеленела поляна.

– Смотрите, мессир! – Жан показал на холмики вдоль края леса. Над каждым из них возвышался аккуратный деревянный крест.

Александэр прошел вдоль могил.

– Значит, мертвяки тут все-таки имеются. Но такие, вполне себе спокойные, похороненные по-христиански.

– Это в лесу-то? – засомневался Жак.

– Многим рыцарям христовым и такого не досталось, – охотник дотронулся до темного дерева. – Похоже, некоторым из них уже несколько лет, а вот эта, – он показал на светлый крест, – совсем недавняя.

– И что все это значит?

– Не знаю. Но сильно сомневаюсь, что те, кто так аккуратно и тщательно похоронен на этой цветущей поляне, ходят на тракт пугать проезжих торговцев.

Жак кивнул.

– Что будем делать?

– Возвращаемся обратно. Надо попытаться разузнать, что тут происходит.

– Сомневаюсь, что горожане будут с нами откровенны, – заметил Жан.

«Тот пьянчуга на площади, – посоветовал голос, – надо спросить его».

– Может, кто-то из них.

Александэр стал спускаться вниз по скале. Обратно было идти намного труднее, уступы были незаметны, прикрытые мхом и пучками травы.

– Жак, осторожнее! – воскликнул он, видя, как неуклюже оруженосец пытается нащупать ногой выемку. Тот оглянулся на него и вдруг замер, пораженный, глядя на что-то в чаще.

– Что? – охотник окликнул его два раза, прежде чем слуга обернулся к нему. Глаза у его расширились, а щеки горели.

– Что такое? – переспросил Александэр.

– Мне кажется, я видел что-то. Там вот, под этим деревом.

– Что именно?

Жак провел рукой по волосам, снова посмотрел в лес.

– Я лез вниз, смотрел на камни и вдруг взгляд скользнул по деревьям, и мне показалось, там что-то двигается. Я присмотрелся и вроде как увидел пень, такой старый, трухлявый пень в ветках и сучьях и мху. Я стал спускаться дальше и словно почувствовал его взгляд.

– На тебя смотрел пень? – охотник улыбнулся.

Жак наморщил лоб.

– Я снова посмотрел туда и увидел её.

– Её?

– Что это не пень, а женщина – лицо такое темное, волосы лохматые, я их сначала за мох принял. А то, что мне сучьями и ветвями показалось, – это руки и пальцы длинные.

Слуга растопырил ладонь, положил себе на лицо и сквозь промежутки между пальцами посмотрел на Александэра.

– И глаза такие огромные, темные, как вода в болоте.

Охотник смотрел в лес, куда указывал Жак. Но не заметил там ни странной женщины, ни даже пня, которого можно было бы за нее принять.

– И куда она делась? Или пень этот?

Жак покачал головой.

– Пропала. Увидела, что смотрю я на нее, и так по грудь в земле стояла, сразу словно бы погрузилась еще глубже и пропала.

– Так там и грудь имелась? – Александэр засмеялся, Жак бросил в ответ хмурый взгляд.

Внезапно звон вернулся, нагнал, и охотник сжал руками голову.

Они вернулись в город и снова почувствовали на себе взгляды. У гостиницы спутники разделились: Александэр пошел в сторону невысокого собора, поговорить со священником, а Жаку велел покормить и напоить того мужчину, что с утра лежал в луже, а сейчас спал, прислонясь к стене одного из домов в ближайшем переулке. Охотник вернулся в комнату через час, так ничего не добившись. Он застал в соборе капеллана, что-то фиксировавшего в толстых книгах, но не узнал ничего интересного. Выходило, что жизнь в городе спокойная, однообразная, без происшествий, и не отличается от того, что происходит в других городах. На этом месте святой отец сделал особенный акцент и, сославшись на дела, удалился.

Жак пришел чуть позже с загадочной миной и выглядел победителем.

– Вижу, тебе повезло больше, – заметил Александэр.

Слуга вздохнул, довольный, и выпалил.

– Есть чудище! Есть! В лесу!

– Ну-ка! – охотник сел на кровать и уставился на оруженосца. – Рассказывай!

– Конечно, этот местный нищий разговаривает так, что я не понял и половины его слов. Но суть уловил. Чудище появилось лет сколько-то назад, десять или около того. Стали в лесу люди заблуждаться, пропадать, охотиться невозможно. И торговцы начали объезжать эти места стороной. Дела у города пошли из рук вон плохо, ведь на этих камнях урожай не вырастишь, все жили за счет торгового тракта и того, что леса богатые на всякого зверя и птицу. Попытались отловить это чудовище, но ничего не получилось. Говорят, оно в земле передвигается как рыба в воде: может нырнуть, пройти под низом и оказаться совсем в другом месте.

– Подожди, город выглядит вполне процветающим.

– Да-да, – закивал Жак. – Неизвестно кому в голову пришло, и как они это провернули, но они с чудищем договорились. Что, мол, своих не трогает, а чужих пугает. Но только тех, кто не заплатил. Он вроде сказал, оно музыки боится, звуков тонких и пронзительных, вот горожане этим и пользуются.

«Странно что-то, – проявился голос, – Чудищу-то в этом какой толк?».

– А за это? – спросил Александэр. – Как они с ним расплачиваются?

– Я не совсем понял, но, похоже, они периодически отдают ей кого-то из местных. Никто из них не вернулся, поэтому, что она с ними делает неизвестно, – Жак помолчал. – А детей действительно нет. Нищий сказал: это проклятие на город легло; те дети, что были – выросли, а новых не появляется с тех самых пор. Зато появилось много денег. Видите, – он махнул рукой в сторону окна. – Какие все нарядные, товаров много.

– Да, – согласился охотник. – Изобилие. Значит, торговцы платят что-то вроде дани за проезд по лесу. И добираются без происшествий. Что же, удобно. Всем.

Жак кивнул.

– Смотрите, что я нашел в одной из лавок, мессир. Думаю, пригодится, – он вытащил из-за пазухи изогнутый металлический стержень на деревянной ножке.

– Что это?

Слуга достал палочку и стукнул по загогулине, в комнате зазвучала, завибрировала высокая нота.

– Это камертон. Редкая штуковина. Дудочек не нашел, да и играть мы на них не умеем.

Александэр покрутил его в руках.

– Может, и пригодится. Не меч, конечно. Возвращаемся в лес. Поищем чудище.

Жак спрятал камертон в мешок.

– Вы может, сир, как стали охотником, способны без отдыха и сна обходится, а я нет. Давайте хоть покушаем.

После обеда оруженосец захотел поспать, восстановить силы. Александэр лежал на кровати, слушая мерное сопение слуги, ожидая, когда уже начнется самая интересная часть охоты.

«И почему я позволяю ему такое своеволие?» – думал он, глядя на пятки Жака, торчавшие из-под одеяла.

«Потому что он твой друг, – пояснил ему голос. – Судя по всему, единственный, и до конца твоих дней».

Охотник мысленно согласился.

В лесу они оказались ближе к вечеру, солнце уже опускалось в кроны деревьев. Быстрый подъем по скале, потом почти бегом по тропинке, к озеру. Александэр увидел ее сразу: длинный темный силуэт на берегу, и впрямь издалека можно принять за сломанное дерево. Она почувствовала их, обернулась и тут же, действительно, словно нырнув, ушла под землю. Раздался треск, охотник толкнул Жака и сам отскочил в сторону, упал плашмя. На место, где они только что стояли, рухнуло дерево. Снова треск, небо заслонила быстро приближающаяся масса веток, толстый ствол.

– Туда! – они перекатились в небольшую впадину до того, как их накрыло густой кроной. Жак посмотрел на сломанный сук, воткнувшийся в землю рядом с его плечом.

– Почти попала, сир.

Лес заполнил глухой звук, похожий одновременно на вой какого-то животного и то, как гудит и стонет ветер в трубах старых домов. Александэр выбрался из ветвей, огляделся. Повсюду вокруг: и над озерной водой, и среди деревьев, – кружили вихри, на глазах вырастая, закручиваясь и захватывая в себя камни, ветви, – все, что попадалось им на пути, даже птиц. Смерчи приближались к ним со всех сторон, не давая возможности убежать, скрыться. Два из них слились и стали валить деревья. Как подрубленные, падали в разные стороны темные стволы, окружая их дополнительным частоколом из непроходимых ветвей. Охотник обнажил меч, взмахнул им.

«Что ты рубить собрался? Смерч или ветви?» – съехидничал голос.

И вдруг из-за спины высокое, звонкое: «Дзыньььь». Жак стоял, вытащив камертон и ударяя по нему палочкой.

«Дзынььь! Дзынььь!» – звук волной хлынул в разные стороны, столкнулся с одним вихрем, сломал его пополам, на землю посыпались ветви и листья. Потом со следующим и еще с одним. Оруженосец пошел вперед, навстречу ветряным потокам, и они отступили, откатились назад, повисли над озером и опали вниз.

– Звони, звони! – крикнул Александэр и бросился к западине, где мелькнула над землей лохматая голова чудища. Рубанул мечом, успев отсечь несколько прядей волос прежде, чем она снова нырнула под землю.

Он обернулся, ища ее глазами среди камней, по кустам и у стволов. И вдруг увидел, как ожившая ветка дерева, тянется сверху к оруженосцу.

«Это её рука!» – крикнул голос.

– Жааак! – заорал охотник. Тот обернулся на его зов, занеся палочку над камертоном, и в этот момент длинные пальцы схватили его голову. Волосы вспыхнули пламенем, чудище, сидевшее на ветке, потянуло Жака вверх, и он на мгновение повис в воздухе, болтая ногами. Тонкая палочка вновь коснулась камертона.

– Дзыынььь! – зазвенел он пронзительно и громко. Она закричала, разжала пальцы, оруженосец упал в траву. Александэр видел как чудовище, словно стекает вдоль ствола, вниз, стремясь к земле. Он размахнулся и бросил в нее меч. Раздался вой, треск, кругом стали падать ветви и листья. Охотник подошел, посмотрел на пришпиленное к дереву тело, протянул Жаку руку и помог подняться.

– Цел?

Оруженосец провел рукой по обожженной голове, с опасением глядя на лесное чудище. Теперь ее было видно целиком: длинная, худая женщина с темной кожей, покрытой многочисленными выростами-веточками. Она пыталась вытянуть из себя меч, сжимая его тонкими пальцами. Вместо ног то ли корни, то ли щупальца, как у осьминога, разросшиеся, ветвистые, они пытались дотянуться, дорасти до земли, соединиться с ней. Всклоченные волосы тоже были живые, извивались вокруг ее лица, цеплялись за кору, словно хотели спрятать ее от их взглядов. А лицо – неожиданно красивое, правильные черты, пухлые губы и только глаза, большие, темные, не человеческие.

Она схватила меч за рукоять, потянула, он даже не шелохнулся.

– Заколдованный, – вдруг сказала она тихим певучим голосом. – Меч у тебя заколдованный, да? Обычный меня бы не ранил.

Александэр кивнул.

– Да, меч не простой, ты не сможешь его вынуть.

Она опустила руки вдоль тела и уставилась на него.

– Кто ты?

– Я охотник, а ты?

Чудовище задумалось.

– Не знаю, не помню, - она помолчала. – Мне кажется, когда-то меня звали Мелиса.

Жак сделал шаг вперед.

– Мелиса – это человеческое имя.

Она нахмурилась.

– Да, когда-то я была человеком! – она всплеснула руками, закрыла лицо. – Я вспомнила! Как же давно я этого не вспоминала.

Чудище стонало.

– Как тяжело! Как больно! Господи, за что это мне!?

«Наверное, это она сделала те могилы в лесу», – предположил голос.

– Кладбище там, на горе, – это твоя работа?

Она заплакала, заревела, всхлипывая во весь голос.

– Я! Я! Пришла в себя, а кругом трупы, так жалко их было! Я всех похоронила, кого нашла. Кресты поставила, помолилась.

– Молилась? – оруженосец подошел еще ближе, держа наготове камертон. – Ничего не понимаю, расскажи, кто ты такая и как здесь очутилась.

Слезы катились у нее по щекам.

– Я Мелиса, Мелиса! Дочка городского главы. Бывшего, – прибавила она. – Он умер. Мачехе я не нравилась – это обычная история.

– Но как ты оказалась в лесу?

Чудище мотнуло головой.

– Постепенно. Как отец умер, сначала оказалась в крохотной комнате вместо своей спальни, потом вместе со слугами жить стала. Потом на улице, – она замолчала вспоминая. – На улице тяжело жить, каждый обидеть хочет.

– Так что же тебе никто не помог? – удивился Жак.

– Не знаю, – взгляд ее ушел внутрь. – Я тоже смотрела и думала, почему мне никто не поможет, но казалось, они даже рады были, видеть, как я мучаюсь. Я все Бога молила о помощи, но он мне не ответил. А потом, потом я так испугалась и так разозлилась! Почти ничего не помню об этом, что-то кричала на площади, в соборе. Проклинала их всех и Бога этого безответного. Они меня убить хотели, и я в лес убежала.

– А дальше? – Александэр подошел к ней вплотную. – Как ты превратилась в это?

Мелиса замерла, подняла на него темные глаза, руки снова обняли меч, потянули.

– Не помню, охотник, совсем не помню. Скиталась в чаще, голодала, как звери не задрали только, утопиться хотела. Прыгнула в озеро, захлебнулась, на дно пошла. Лежала там, а смерть так и не пришла. А потом встретила кого-то или что-то. Оно пришло ко мне, вошло в меня, и я изменилась.

Охотник кивнул.

– Понятно.

– Конечно, тебе понятно, – прошептало чудище. – Ты ведь и сам кого-то встретил.

– Да, – согласился Александэр. – А жертвы тебе зачем? Мы видели свежие могилы.

– Одиноко мне, охотник, так одиноко! Хочется прикоснуться к живому, человеческому! А оно вспыхивает и сгорает сразу. А удержаться совершенно невозможно, каждый раз! – она выбросила вперед корень, пытаясь обвить его ногу, притянуть к себе.

Александэр отпрыгнул, толкнул руку Жака, державшую металлическую палочку.

– Дзынььь! – запел камертон. Чудище закричало, съежилось, её выросты-веточки, длинные руки и корни стали яростно извиваться. Охотник выхватил меч и, развернув его в воздухе, полоснул. Мгновение темные глаза еще смотрели на них, а потом голова наклонилась и полетела вниз, покатилась по земле и, остановившись, тут же превратилась в кучу старой трухи, листьев и мха. Тело Мелисы осыпалось ветками, корой и лесной землей.

Оруженосец подошел и вздохнул.

– Зачем вы убили ее, сир?

– Это было чудовище, лесное чудовище. А я охотник и убиваю чудовищ.

– Чудовища – это те, кто сделал это с ней. Там, в городе.

Александэр покачал головой и вложил меч в ножны.

–Нет, Жак, мы делаем это с собой сами, и она, и я, и ты. Выбираем, какие мы, и как именно жить. Мелиса выбрала стать чудищем, я – охотником, а ты – моим помощником. Все просто.

Оруженосец несогласно покачал головой, но промолчал.

– Давай выбираться из леса, скоро станет совсем темно.

К городу они подошли поздним вечером: на темном небе мерцало множество звезд и светила полная луна. Их ждали горожане, вооруженные клинками, ножами и даже вилами. Они стояли на дороге многочисленной толпой, пылали факелы. В первом ряду охотник заметил капеллана.

– Убирайтесь! – крикнул тот, толпа загудела. – Прочь из нашего города! И не возвращайтесь никогда, а не то пожалеете.

Александэр сделал несколько шагов вперед, не обращая внимания на направленное на него оружие.

– Вы, правда, думаете, что убить охотника так легко? – он чувствовал, как наползает на него азарт сражения, обнажил меч. – Попробуете?

«Охотника они, может, и не убьют, – вдруг отчетливо высказался голос. – А вот Жак погибнет наверняка!». Александэр обернулся, бросил взгляд на растерянного оруженосца, все еще с камертоном в руке. Толпа замерла, ожидая его атаки. Он посмотрел на их лица: лавочники и торговцы, они боялись, но их действительно было слишком много. Охотник убрал меч в ножны, еще раз пробежал по ним взглядом.

– Добрее надо быть. В жизни. К людям, друг к другу, – повернулся к ним спиной и пошел прочь.

Жак поспешил за ним.

– Мы уходим? Не будем драться? – волновался он.

– Не будем.

– Хорошо! – оруженосец поправил мешок на спине. – Вот только лошадей жалко.

***

Санька досчитал до шестидесяти, когда почувствовал, что ступенек больше нет, а под его ногами каменистая дорожка. Он пошел вперед, рассеянные лучи, появившиеся где-то сверху, освещали то ли пещеру, то ли каменистый проход.

«Что-то знакомое», – подумал мальчик. Он ускорил шаг, света становилось все больше, впереди появился яркий выход наружу. Он побежал, камушки выскакивали из-под ног, влетел в свет, поморгал, прикрыл ладонью глаза и увидел берег моря. Галечный пляж, с большими круглыми валунами, торчащими из воды и лежащими на берегу. На длинном коричневом камне сидел Маска, глядя на набегающие волны. Санька подошел ближе, заметил, что плащ его загадочного собеседника уже не такой блестящий, с совсем истрепанным подолом, порвался по швам. А маска покрылась трещинами, краска местами облупилась и облезла.

– Что с тобой? – спросил мальчик, садясь рядом.

– Мои силы заканчиваются, и это наша последняя беседа. Ты можешь спросить у меня все, что хотел бы узнать, пока я еще здесь и могу отвечать.

Санька задумался, вопросов было много, но он не понимал, с какого начинать, что важнее. Огляделся, увидел вдали пляж, бетонный пирс с фонарями и скамейками, деревянные кабинки для переодевания.

– Я вспомнил это место! Мы с родителями ездили сюда несколько лет назад! Летом, на каникулах!

– Конечно, ты знаешь это место, и все предыдущие – класс и кинотеатр, ведь это ты представляешь меня, себя и наш диалог. Я-то, на самом деле, даже говорить не умею. Я просто кусок кожи одной волшебной змеи. Покрывало нага. Все слова, все картинки – твои.

– Ничего не понял! Как это, мои? Хочешь сказать, я всё это придумал, это не реально?

Маска пожал плечами.

– Что такое реальность – непростой вопрос. Может быть это, просто то, во что ты веришь?

Мальчик замолчал, перебирая в голове потоки мыслей.

– Я думаю, верить можно в самое разное, но оно не становится от чьей-то веры реальным. В детстве я верил в Бабу Ягу и в Деда Мороза, даже письмо ему написал. Но теперь я знаю, что их нет. Их не увидишь, не потрогаешь. С другой стороны, как-то я ударился головой об турник, и такие искры вокруг летали. Я их точно видел, много, но при этом знал, что их нет. Все-таки лучше знать, чем верить, – заключил он.

Маска наклонил голову, слушая его, переспросил.

– Значит, реальным для тебя становится объект знания? Но ведь все знают по-разному? Например, учительница истории знает Средневековье одним образом, а ты совершенно другим, судя по всему, что ты видишь про Александэра.

Санька снова задумался.

– Мы в школе проходили среднее арифметическое значение. Наверно, если сложить знание всех, то что-то общее это и есть реальность.

– А это не получится, вера в среднее арифметическое?

– Возможно, - Санька понял, что он запутался. – Так что же тогда реальность?

– Может, это просто личный выбор?

– Чей?

– Например, твой. Ты выбрал видеть такую историю, про рыцаря и охотника.

– Подожди! Ты хочешь сказать, что я его придумал?

Маска бросил в воду камушек, посмотрел, как он упал на дно.

– Ты его придумал, или он тебя. Моё знание говорит о том, что это непрерывный взаимный процесс.

– Как это? – не понял мальчик.

– Ты и он как два зеркала, в каждом из которых отражена определенная история. Но когда вы оказались друг напротив друга, то стали отражать еще и друг друга, менять и меняться.

Санька потер лоб.

– Я не очень понимаю, можно на конкретных примерах?

– Попробую, – Маска пристально на него глядел, снова будто сканируя. – Можно сказать так, что все волшебное и необычное, что произошло с рыцарем, – это ты. Ты еще мальчик и веришь в сказки, – он увидел несогласие на его лице и поправился. – Допускаешь, что такое может быть, или просто их помнишь. Этого достаточно, чтобы в зеркале напротив тебя они стали реальностью.

– А он? – Санька мысленно перебрал события свой жизни, обычной жизни мальчишки, живущего в небольшом городе. – Что же он во мне изменил или добавил?

Маска бросил еще один камень в воду.

– Твое зеркало отражает самое страшное, что случилось с ним, то из-за чего он тебя призвал. Потерянное дитя.

– Машутка?

– Да.

– Это он ее потерял?

Маска кивнул.

– Не именно её, но это событие отразилось в тебе таким образом.

Мальчик слез с камня, подошел к волнам, опустил руки в воду, посмотрел, как вокруг них кружится и танцует белая пена.

– Ты говоришь, он меня позвал, а я, получается, услышал. Почему?

– Это моя работа. То волшебство, та возможность, которую я смог для вас создать. Но это очень тяжело, держать зеркало жизни, а два одновременно – еще тяжелее. Как я уже сказал, мои силы на исходе, и вскоре я превращусь в прах, невесомые лоскутки, которые разлетятся под этим ветром. Дальше вы сами.

Санька выпрямился, посмотрел на горизонт, где небо сливалось с морем, а потом на Маску.

– Вроде я понял все, кроме одного. Как так получается, что все это происходит будто одновременно: и моя жизнь, и его и эти изменения?

Маска подошел к нему, в порыве ветра плащ распахивался, солнце освещало пустоту внутри и даже под самой маской, проникая двумя лучами сквозь прорези глазниц и падая зайчиками на ткань капюшона.

– Возможно, потому что все происходящее в ваших зеркалах само по себе является чьим-то отражением.

– Чьим?

– Я не знаю, я всего лишь старая змеиная кожа. Но, судя по всему, этот кто-то явно не соблюдает никакой последовательности, не нуждается ни в вере, ни в знаниях, и, вероятно, даже в реальности.

Сильный порыв ветра с моря разорвал плащ на части и унес его в сторону города. Маска продолжала парить в воздухе.

– Хорошо. Куда мне дальше идти? – спросил мальчик.

– В любую сторону, – ответил Маска, – направление не имеет значения.

Бумажное лицо треснуло, упало вниз и рассыпалось, ударившись о камни. Санька посмотрел на берег и пошел в сторону пирса.

– Это только твой выбор, – сказал ему на ухо порыв ветра.

***

Путники двигались вдоль берега озера. Ночью становилось так холодно, что вода у кромки покрывалась тонкой корочкой льда. Пошел снег, подсвеченные светом луны снежинки парили в воздухе как маленькие искорки.

– Может, поставим палатку, костер разведем, – предложил Жак.– А еще лучше, вот там, с другой стороны озера видно огни, город. Давайте переночуем под крышей, в тепле?

Александэр обернулся к нему. После давнишнего ожога, волосы на голове слуги росли тремя вихрами в разные стороны. Сейчас на них лежал снег, прижимая пряди к голове.

– Хорошая идея. Сходи, поешь, переночуй, разузнай, что там и как.

–А вы, сир?

– Я здесь подожду, – охотник показал на изгиб береговой линии. Над замерзающим заливом склонилось дерево, опустив ветви в воду. – Вот это место, запомнил?

Жак кивнул.

– Давайте огонь разведу. Принесу из города для вас еды.

– Не надо, я сам. И еды не надо, ты же знаешь. Иди, увидимся днем.

Слуга посмотрел ему в лицо, вздохнул и пошел дальше. Александэр проводил его взглядом, пока тот не скрылся среди деревьев. Присел на ствол, глянул на луну, отряхнул от снега плащ. Пока Жака нет, можно просто уйти в свое внутреннее безмолвие. Он смотрел, как падают снежинки. Ложатся на белую кожу, на длинные, вытянувшиеся за последние годы кисти рук и не таят. Одна, большая и красивая, плавно опустилась на самый кончик указательного пальца. Он поднес ее к глазам, посмотрел на разбегающиеся лучи. Лежит, сверкает. Подул, ожидая, что вот сейчас, от его дыхания, она растечется в маленькую каплю. Она вспорхнула и полетела дальше, в сторону и вниз. Он набрал больше воздуха и сильно выдохнул, снежинки разлетелись кто куда. Ни облачка пара, ни малейшей дымки.

Охотник подошел к воде, встал на колени, протянул руку, зачерпнуть ее и понял, что давно уже не пьет и даже не хочет. В озере отражались ночное небо со множеством звезд, яркая луна и его лицо в обрамлении капюшона. Совершенно белое, словно покрытое мелом, даже губы белые. Глаза словно ушли внутрь, вглубь головы, стали совсем черные и были окружены темными синяками.

– Я выгляжу как больной какой-то страшной болезнью. С таким лицом лучше не заходить в город, даже ночью.

«Интересно, а сердце еще бьется?» – спросил внутренний голос. Охотник прислушался. Тишина, никакого шевеления внутри. «Шестьдесят девять, семьдесят, семьдесят один», – и вдруг удар, медленный, очень тихий.

– Бьется! – сказал Александэр своему отражению. – Пока еще бьется.

Он разглядывал свое лицо, не узнавая себя, того рыцаря, который когда-то пошел в крестовый поход. Но при этом он не мог вспомнить, как он выглядел тогда, перед ним всплывало только белое лицо, обтянутое кожей с темными впадинами глазниц.

– Как только Жак меня узнает?

Отражение в воде пошло рябью, словно от порыва ветра, потом замерло, шевельнуло губами и заговорило.

– Для тебя есть новая цель, особенная!

Александэр за все эти годы первый раз увидел Охоту снова, лицом к лицу.

«Да вас совсем уже не отличить друг от друга», – заметил голос.

– Слушаю, – кивнул охотник.

– За тем лесом начнутся холмы, на север от дороги, ведущей в горы. Под ними много пещер, тайных ходов, и там живет чудовище, – по лицу Охоты прошла судорога. – Старый враг.

– Я должен его уничтожить?

Она вдруг улыбнулась.

– Это не просто. До сих пор ни у кого не получалось. И это не обязательно. Главное – мне нужно кое-что, чем он владеет. Его сокровище. Найди и отдай его мне.

– Что это?

Охота задумалась.

– Я не знаю, как оно может выглядеть, но ты сразу поймешь, что это то самое. Забери его и сделай моим.

Александэр кивнул, поднялся. Новая охота – это хорошо, правильно. Ему не терпелось двинуться вперед, навстречу цели. Но надо дождаться Жака. Он посмотрел на огни города вдалеке.

– Жак. Если вдруг я исчезну, он наконец-то сможет вернуться домой и зажить нормальной жизнью.

«Он уже не сможет жить без тебя», – заметил голос.

– Сможет, сможет! – охотник развернулся и пошел на север.

Снег только припорошил землю, идти по лесу было легко. Белый покров подчеркнул все неровности рельефа, множество ручьев и западин. Александэр шагал вперед, перепрыгивая мелкие речки, обходя овраги. Его чутье вело в нужном направлении. К утру он прошел лес насквозь, деревья расступились и показались холмы, поросшие травой и мелким кустарником, торчащими из-под снега как недельная щетина. Охотник огляделся. «Какой странный пейзаж», – удивился голос в голове. Александэр согласился – от края леса и до самых предгорий обширная равнина была покрыта почти одинакового размера холмами, как будто их кто-то тщательно делал и выстраивал друг за другом в ровные ряды.

«Великан играл в куличики», – сказал голос.

– Куличики? – не понял охотник.

«Это такая детская игра, насыпаешь в ведро песок, а потом переворачиваешь».

– Я говорю сам с собой, – он дотронулся до висков пальцами, словно пытаясь прикоснуться к источнику голоса.

«Не с собой. Но это не важно, – внезапно голос звонко рассмеялся.– А вот и он! Как хорошо!»

Охотник обернулся и увидел невысокую плотную фигуру в коричневом плаще, спешащую по дороге.

– Мессир! Мессир! Подождите меня! – Жак догнал его, весь запыхавшийся, остановился, чуть согнулся и попытался восстановить дыхание. – Как же это вы ушли без меня?

– А как ты нашел меня? Вот что интересно. Следы должно было замести за ночь.

– Сир, в городе только и разговоров, что о драконе, засевшем в этих холмах. Куда бы еще вы могли направиться?

Александэр посмотрел вперед.

– Дракон? Ты говоришь там дракон? Разве такое бывает?

Жак пожал плечами.

– Мы уже столько всего видели, что как раз дракон меня не удивляет. Недаром они нарисованы почти на каждом гербе в этих краях.

– И что рассказывают в городе?

Слуга закатил глаза.

– Врут в основном. Но если попытаться выбрать из всех историй что-то общее, то выходит так. Люди здесь, в этой горной долине, поселились не так давно. А драконы тут жили изначально, много вроде, в том озере, у которого мы расстались. Здесь, в земле, нашли камни разные драгоценные, вот и повадились искатели, поселок возник. Сначала они друг другу не мешали, люди тут в холмах шахты рыли, а драконы в озере жили. А потом людей стало больше, возник город у озера, конечно, вода же, дорогу проложили. И драконы ушли. Не понравилось им такое соседство.

– Как это ушли?

– Говорят дальше, выше в горы, куда человек не может добраться, - Жак махнул рукой в сторону снежных вершин.

– Так.

– А вот один не ушел как все, а забрался в шахты. Почему – никто не знает. Есть мнение, что сокровища у него там несметные. Но людям теперь сюда хода нет. Всех старателей он разогнал и никого не подпускает близко. В городе думают, как убить чудище. Несколько смельчаков да заезжих рыцарей пытались, но не вернулся никто.

– Сокровище, – эхом повторил охотник.

– Ну, вроде как что-то, что с собой на вершины забрать невозможно.

– Понятно. И, наверное, ты разузнал, где точно живет дракон.

– Конечно, сир. Обойти пять холмов налево, а потом еще три вперед. Там вход в рудники, тут и дорога накатана, раньше по ней ездили постоянно. Не ошибемся.

Александэр действительно сразу заметил вьющуюся через холмы змейку дороги, запорошенную сверху снегом.

– Ну, что же, пойдем, посмотрим, как выглядят драконы.

Они двинулись по дороге вниз, вдоль подножий засыпанных снегом возвышенностей. То тут, то там в них зияли черные дыры пещер и ходов, соединенные тропками старателей. Дорога повернула, они прошли еще немного вперед и оказались на большой поляне, расчищенной от деревьев и кустарника. Пещера в основании холма была самой большой из встреченных, можно заехать на повозке. Внутри чернота и пустота.

– Жак, я пойду туда, а ты жди меня здесь, не суйся.

– А если вам понадобится моя помощь?

– Все равно не лезь.

Оруженосец нахмурился.

– Я тоже хочу увидеть живого дракона.

Охотник вздохнул.

– Лучше бы ты, не найдя меня у озера, вернулся домой, как всегда хотел, и зажил той самой обычной жизнью, о которой мне постоянно рассказываешь.

– Я привык к чудесам, – внезапно признался слуга. – Мне нравятся эти странствия, нравится видеть мир совсем не с той стороны, с которой его знает большинство людей. Я не могу без этого.

– Стой здесь, – Александэр показал ему на западину между деревьями. – И жди меня.

Он прошел по краю поляны, заглянул в пещеру, прислушался. Тишина. Его глаза различали в темноте высокие своды, туннель, уходящий вглубь холма, глубоко под землю. Охотник зашел внутрь, сделал несколько шагов, заметил тень, мелькнувшую где-то там, вдали, замер, обнажив меч. И вдруг вспышка света, он на мгновение зажмурился, грохот, топот. Александэр смотрел, как из глубины пещеры стремительно приближается к нему что-то большое, блестящее, живое. Он взмахнул мечом и рубанул по светящейся шкуре. Заметил, что она плотно покрыта то ли золотыми волосками, то ли перьями, меч скользнул по ней, не причинив никакого вреда. Дракон вылетел из пещеры – огромное животное, с толстыми лапами, большой головой на мощной шее и извивающимся хвостом. Совсем не похожий на гербовые рисунки, скорее, птица-зверь с огромными крыльями, словно отлитый из живого, еще не остывшего золота. Он взмыл вверх, над холмом, в воздухе перевернулся и понесся вниз, на единственного противника, стоящего на краю поляны среди деревьев, без оружия, и рассматривающего его с изумлением.

– Жаааак! – закричал охотник, выбежал наружу и побежал к слуге. Он увидел, как дракон свалился на оруженосца, удар, взмах хвостом, и вот Жак взмывает вверх, летит над деревьями, через поляну, и темным пятном падает вниз. Дракон обернулся, Александэр смотрел в горящие глаза. Он занес меч, готовый к бою, но чудовище развернулось и прошло мимо него, так и не обнаружив. Охотник побежал к кустам на противоположном краю поляны, куда упал Жак. И, обернувшись, заметил, как в последний момент, перед тем, как скрыться в темноте, дракон словно бы уменьшился, сложился в невысокую человеческую фигуру и зашел в пещеру.

– Жак! – он подбежал к телу слуги, лежащему посреди кустов, почему-то со вскинутыми руками и выгнутой вперед грудью. Александэр потянул его за плечи.

– Жак! – по снегу поползло темное пятно, и он нащупал под спиной оруженосца камень. Потянул его снова и почувствовал, как глубоко острый осколок вошел в спину. Слуга вздохнул, заморгал глазами.

– Сир? Это вы?

Охотник сжал кулак, ногти впились в ладонь, он жал все сильней, в ранках показались и набухли капли, в первых лучах рассвета проявился их яркий, голубой цвет. Он вытянул ладонь над лицом Жака, ожидая, пока капли скатятся вниз.

– Я Охота. И я нанимаю тебя.

Слуга широко открыл глаза, увидел его ладонь, полную голубой, срывающейся вниз капели, взмахнул руками. Капли упали в снег, впитались в него и исчезли.

– Нет, нет! Не надо! Я так не хочу! Вы не Охота!

Александэр сел рядом.

– Почему, Жак?

– Пока я – это я, вы – это вы. Сир Александэр, с кем я вместе рос и играл, который воровал для меня, сироты, еду со стола своего отца. А помните, я разбил какую-то чашу? – слуга закашлялся. – Как она вообще могла разбиться, каменная? И вы взяли вину на себя.

Охотник пожал плечами.

– Меня просто наказали, а тебя бы убили – это был подарок короля, – он покачал головой. – Жак, лучше бы ты остался дома, а не пошел со мной в поход.

– Я не хочу быть никем другим. Я был с вами, потому что так хотел. И это оказалось самым интересным приключением. Только теперь оно закончилось, – он замолчал.

Александэр положил руку ему на лоб.

– Все приключения заканчиваются.

Жак закрыл глаза, вдохнул, выдохнул, еще раз вдохнул. Охотник вдруг увидел где-то в глубине своей головы, словно ожившую картину. Мальчик сидит за столом и пишет письмо. Губы его шевелятся, и он услышал голос: «... если ты есть, то пусть никто не умирает. Пусть все будут живы. Навсегда». Вдох. Выдох. Тишина. Александэр наблюдал, как розовеет небо, облака наливаются багрянцем, а из-за холмов появляется яркий диск встающего солнца. Он поднялся, сжал меч и зашел в пещеру. Быстро прошел вперед, туда, где начинались ветвиться туннели, прислушался. Вот шаги там, дальше. Побежал, догнал неторопливо шедшего мужчину, взмахнул мечом, но передумал и вместо удара ткнул лезвием ему в спину. Тот вздрогнул, обернулся.

– Где ты?! Кто? – он смотрел на охотника в упор и не видел его.

– Кто ты такой? – спросил Александэр, разглядывая немолодого, плотного человека. Его лицо покрывали глубокие морщины, особенно вокруг глаз, ярких и живых, какие бывают у маленьких детей.

– Я Страж, а ты что за чудище? Почему я тебя не вижу? – мужчина втянул носом воздух. – Не чую? И услышал только когда ты заговорил?

– Охотник.

– Ах, вот оно как, – страж провел рукой по лицу, словно смахнув паутину, посмотрел на Александэра, задержавшись взглядом на его лице и руках. – Даже для этой братии ты слишком странный. Как она смогла так изменить тебя?

– Кто?

– Охота, – он снова смотрел на его руки, державшие меч, на длинные белые пальцы с голубыми ногтями.

– Ты убил моего друга.

Страж чуть наклонил голову набок, разглядывая его лицо.

– Я поставлен тут охранять кое-что очень ценное. Сокровище. Вы же пришли убить меня и забрать это. Так? Я просто успел первый.

– Я убью тебя, – сообщил ему Александэр.

Мужчина покачал головой.

– Меня невозможно убить. Ты просто разрушишь эту оболочку, и все.

– Этого достаточно! – охотник толкнул меч вперед, удивившись, как легко он вошел в тело, будто оно было просто миражом. Страж посмотрел на лезвие, торчащее из своей груди, бросил взгляд куда-то вглубь пещер.

– Как неудачно, осталось совсем чуть-чуть, – задумчиво пробормотал он.

Его тело стало вдруг полупрозрачным, словно состоящим из многих песчинок, висящих в воздухе, а потом свет, освещавший их изнутри, ушел, и они осыпались вниз. Александэр продолжал стоять, держа в руках меч. Затем опустил его, оглянулся, в глубине одного из туннелей заметил яркое пятно. Он пошел на него, чувствуя приближение света и тепла и ощущая в воздухе легкую вибрацию. Туннель повернул, и охотник оказался в большой пещере. Яркий куб, вырубленный внутри холмов, освещался лучами солнца, проникающими внутрь сквозь отверстия сверху и сбоку. «Совсем нездешнее, зимнее солнце», – он почувствовал жар исходящих от этих лучей. Все они сходились в одной точке, ласкали и согревали то самое сокровище, за которым он сюда пришел – большое золотое яйцо. Оно стояло посередине пещеры, светясь и искрясь, впитывая свет и тепло. Александэр подошел ближе, дотронулся до поверхности и почувствовал вибрацию. Под его пальцами она стала усиливаться, яйцо задрожало, он прижал к нему руку, словно пытаясь успокоить, но из-под его ладони побежали в разные стороны трещины. Они быстро расширялись, на пол стали падать куски скорлупы, которая оказалась легкой и почти невесомой, словно лепестки цветка. Он наклонился и увидел в россыпи золотых всполохов младенца. Мгновение ребенок, крошечная девочка, тоже была золотого цвета, а потом порозовела и ничем уже не отличалась от всех остальных младенцев на свете. Александэр дотронулся до нее, она распахнула глаза, и он увидел золотые искорки, рассыпанные по краю радужки, а потом она повернулась на бок и снова уснула.

– Ты нашел Сокровище. Теперь сделай ее моей.

Он обернулся, у входа в пещеру, не входя в теплые лучи, стояла Охота. Александэр почувствовал, как его ладонь наполнилась густой голубой жидкостью. Он посмотрел на яркую каплю, на девочку, на Охоту.

– Зачем?

– Я сделала тебя самым сильным из моих охотников, ты смог добыть мне её. Но она, она будет лучшей, на все времена.

Он кивнул, помедлил, потом вытер руку о штаны.

– Я рыцарь, а не твой охотник, – он снял плащ, завернул в него ребенка и пошел вперед. Прошел сквозь Охоту, она распалась, словно дым, потом снова возникла у стены туннеля.

– Ты столько лет охотился для меня, сделай и сейчас то, что нужно мне.

Александэр пожал плечами.

– Охота, это просто эпизод в долгом пути домой.

Она появилась в последний раз на границе между темнотой пещеры и розовым утренним снегом.

– Я лишаю тебя всей силы!

Он молча прошел мимо, задержался на минуту у тела Жака, глядя на его закрытые глаза, на уже присыпанное снегом лицо и двинулся в сторону города. Надо рассказать людям, где найти героя, избавившего их от страшного дракона ценой своей жизни.

«А потом?» – спросил голос.

Александэр посмотрел на заснеженные вершины вдали.

– Надо вернуть это сокровище тем, кто его охраняет, – он прижал кулек к груди и быстро зашагал по дороге. Он прошел город насквозь, лишь на несколько минут остановившись, поговорить жителями. Новости были столь удивительны и радостны для них, что никто не обратил внимания на его странный вид и небольшой сверток. Они разом заговорили, закричали, зовя кого-то, а Александэр пошел дальше, по пути, прочерченному сквозь прозрачный зимний лес, в сторону гор. В полдень он почувствовал, как греет солнце его шею и затылок, и как замерзли его пальцы, сжимающие ткань плаща. Он остановился, развернул ткань и пару мгновений смотрел на ее спокойное лицо, розовые щеки, во сне она шевелила губами, будто что-то кому-то рассказывала. Рыцарь снова закутал девочку, прижал к груди. Посмотрел вперед, на сияющие золотом вершины, потом назад, на город, оставшийся в долине.

– Как же холодно. И есть хочется. Надо было взять в городе еды и теплый плащ. И наш мешок с припасами и огнивом.

«Придется идти быстрее, смотри», – сказал голос в голове.

Александэр обернулся и увидел, что следы, оставленные им на неглубоком снеге, заполнены голубым, словно краской.

– Что это?

«Это твоя сила покидает тебя, как она и обещала. Иди вперед!» – посоветовал голос. И он пошел, вдыхая морозный воздух и выдыхая облачко пара, чувствуя, как проснулось его сердце. Удар, еще один, какое-то время оно билось мерно, в такт шагам. А потом, когда дорога пошла дальше, вдоль подножия гор, а рыцарь стал подниматься по тропе, ведущей наверх, сердце застучало быстрее, понеслось вперед. Он присел на поваленное дерево, развернул кулек.

– Спит. Какая спокойная.

«Да. Для девчонки она молодец, – согласился с ним голос. – Скоро закат, ночью станет слишком холодно для обычного человека, иди».

Александэр кивнул и стал подниматься дальше. Через час тропинка истончилась и исчезла, выше в горы люди уже не поднимались. Он посмотрел на каменные стены, взметнувшиеся вверх, над одной вроде бы начиналось плато с пологим хребтом в сторону ближайшей вершины. Перемотал плащ, связав концы узлом, повесил ношу наискосок через плечи. Освободив руки, он потер их, они стали красные от мороза, а в кончики пальцев словно впивались сотни игл. Рыцарь схватился за ближайший уступ, поднялся выше, затем за следующий, поставил ногу на выступ, еще выше.

«Главное не смотреть вниз, – заметил голос. – Семьдесят девять, восемьдесят, восемьдесят один…» – считал он каждый шаг Александэра вверх, по этой вертикали.

«Девяносто два…» – рыцарь перевалился через край, прополз вперед на животе и сел. Солнце уже давно зашло, и темное небо над ними было усыпано яркими звездами. Он не чувствовал больше своих рук, совсем, но зато боль, возникшая во всем остальном теле, лишала и сил и надежды дойти до вершины.

– Что это со мной? Почему так больно?

«Смотри на след». Александэр увидел темные полосы на снегу, там, где он только что полз. Набрал его в ладонь, поднес к глазам.

– Что это? Последние капли Охоты?

«Их ты оставил еще в долине. Это твоя кровь. Все твои раны, заживавшие эти годы так волшебно, – голос дрогнул. –Ты скоро умрешь, и тогда все это лишиться смысла. Как она?».

Рыцарь положил сверток на колени, заглянул внутрь.

– Спит.

Он потер плечо.

– Как же болит!

Дотронулся рукой до груди и ощутил под пальцами влажную ткань.

«Это те две стрелы. Ты вернулся к самому началу. К той точке, где ты должен был умереть, – голос говорил быстро, волнуясь. –Что же делать? Если ты погибнешь, то она тоже скоро замерзнет на этом морозе. И тогда уже будет ничего не изменить, никогда!». Александэру показалось, что обладатель голоса, мальчишка, плачет. Теперь он видел его ясно, будто тот стоял напротив.

– Что же делать? – эхом повторил он его вопрос. Он снял с себя расшитую кожаными полосками куртку, обернул ее поверх плаща и в одной рубашке лег на снег, прижимая к себе закутанную девочку.

«Зови их! – вдруг крикнул голос. – Ты теперь снова человек, а они драконы, или стражи! Они могут услышать тебя. Зови!».

Рыцарь вдохнул, набрав побольше воздуха, ледяного, обжигающего горло и легкие, и силой выдохнул:

– Помогите!!!

Услышал в тишине, как бьется его сердце: стук, стук, стук. Он снова вдохнул и опять выдохнул:

– Помогите!

Стук, стук.

Александэр чувствовал, как вокруг него и в нем самом не осталось ничего, кроме холода. Вдох.

– Помогите.

Сердце молчало, потом, последний раз – стук. И все замерло. Его взгляд, с надеждой смотревший на недостижимые вершины, переместился на темное небо и звезды. Он видел, как от созвездия, название которого он давно забыл, оторвались и полетели вниз две звезды. Они приближались, становясь все больше и ярче, пока не оказались прямо над ним и не скрылись в густом тумане, заполнившем его глаза. И ему показалось, что он услышал взмахи, удары больших крыльев, прежде чем туман превратился в черноту.

Александэр стоял в неподвижной тьме и почему-то считал:

– Девяносто пять, – шаг вниз.

– Девяносто шесть, – еще один шаг вниз.

– Девяносто семь, – шаг вниз вдруг оказался шагом вперед.

***

Лестница закончилась.

– Девяносто восемь, – Санька выставил вперед руки, пытаясь нащупать стены.

– Девяносто девять, – он присел, провел рукой по каменной плите, вот последняя ступенька, дальше земля, его пальцы сжали то ли траву, то ли мох.

– Сто.

Под ногами зашуршала сухая трава. Мальчик увидел впереди тусклый проблеск, повернул за изгиб стены и зажмурился от яркого света. Спираль башни наконец-то раскрутилась, словно все это время он спускался внутри огромной раковины, которая теперь раскрылась и выпустила его наружу.

Санька поморгал, потер глаза и сделал ещё пару шагов вперёд. Солнце светило в высокую арку, увитую диким виноградом. Выход, и он же вход у основания башни, который не был заметен среди густых зарослей. Под ногами шуршали листья, словно сухой плотный ковёр. Мальчик обернулся: витая лестница, уходящая вверх, занимала все внутреннее пространство башни. Падать было в принципе некуда.

– Машутка! – позвал он. И закричал громче. – Маша!

Клубок виноградных веток у арки зашевелился, зашуршали старые листья. Он заметил красный отблеск.

«Ее сапоги!» – бросился вперёд, раскидал листья и ветки.

– Машаааа!

Она села и потянулась. Захлопала глазами, посмотрела на него.

– Саш, ты чего так кричишь? Я съела все яблоки, что ты мне оставил, стало скучно, я пошла, гулять вокруг башни, нашла вход. Почему-то мне казалось, что ты спустишься сверху, я присела тебя ждать и заснула.

Он смотрел на золотые искорки, которыми были усыпаны радужки ее глаз.

«Так было и раньше? Я не замечал?»

– Ты не полезла наверх?

Она удивлённо глянула на него.

– Саш, я же маленькая. Я бы не смогла, как ты забраться. А по лестнице забоялась, там же темно за поворотом. Ничего не видно, – она широко улыбнулась. – Зато сон мне какой хороший снился! Про огромных сказочных птиц.

Девочка задумалась, кивнула сама себе.

– Да, птицы! Я дружила с ними, а они играли со мной! В разные-разные интересные игры. Сейчас я уж и не вспомню. И ещё! – она засмеялась. – Я летала на них! Над лесом, так высоко!

Машутка сияла.

– Ну, а ты? Что там было, на вершине башни?

Санька помолчал, почесал нос. Ему вдруг вспомнилось, будто он долго сидел на полу, глядя на горизонт, а потом…

– Похоже, наверное… я тоже заснул.

– Тебе снились мои птицы?

Он кивнул.

– Много чего приснилось, и они тоже.

Девочка взяла его за руку и встала.

– Чудесный сон, да?

– Мой вначале был на кошмар похож, – мальчик вздохнул. – А чудес много там было, это правда.

Он сильно сжал ее ладошку.

– Машут, поехали домой, а?

Девочка кивнула. Они вылезли наружу и пошли вдоль поля, продолжая держаться за руки. Саньке было страшно отпустить Машутку даже на секунду. Ее рука, тонкие пальчики в его ладони были абсолютной, самой верной гарантией, что то страшное, виденное им на верху башни было не настоящее. Сон, галлюцинация, мираж. Он смотрел под ноги, на дорогу впереди и ни разу не оглянулся назад. Они сели на скамейку на остановке.

– Саш, а когда за нами автобус приедет?

– Скоро, подожди чуть-чуть.

Конечно, он ошибся. Прошёл час, потом ещё один, автобуса не было. Солнце зашло, и начало стремительно темнеть. Девочка сначала носилась вокруг, потом села рядом и насупилась.

– Мама уже домой пришла. Ой, ругаться будет!

Санька тяжело вздохнул.

– Да уж, и не только твоя.

– Саш, холодно и есть хочется.

Он снял куртку и накинул Машутке на плечи.

– Потерпи немножко. Мы можем попробовать остановить машину и попросить нас подвезти.

«Если кто-нибудь тут вообще поедет», – заметил внутренний голос.

Мальчик посмотрел вдаль, сквозь накрывшую их темноту. «Поедет, конечно, поедет!».

«Зови!» – посоветовал голос.

Санька наморщился, закрыл глаза и еле слышно, чуть шевеля губами, прошептал:

– Если ты есть… помоги…

– С кем ты там разговариваешь? – услышала его Машутка.

Он пожал плечами.

– Не знаю. Но иногда он отвечает.

Девочка вскочила.

– Он пришлёт за нами автобус?

– Не уверен, – мальчик смотрел на первую звезду, зажегшуюся на чёрном небе. И вдруг на высоте холма загорелись две точки. Они приближались, увеличивались, пока не оказались горящими фарами автомобиля. Свет выхватил из темноты две детские фигуры на остановке, водитель резко затормозил. Через двадцать минут они уже были в городе. Санька увидел людей, столпившихся у дворницкой. И своих родителей, и тренера, и тётю Машу. Она обернулась и увидела их первой, рот широко распахнулся, палец указал на него:

– Тыыы! – закричала она. Машутка бросилась вперёд, схватила ее за куртку.

– Мама! Мама! Мы гуляли с Сашей. На автобусе катались! Он яблоками меня кормил! Не ругай его! Я сама с ним поехала.

Большие руки обняли и прижали девочку.

– Ты же пионер! – выпалила она и затолкала дочку в дом.

– Извините, – промямлил Санька ее широкой спине.

Дверь захлопнулась.

– Как ты мог?! – воскликнула мать и, отвернувшись, пошла домой. Отец стоял рядом молча, потом положил руку ему на плечо и сжал.

– Не буду говорить, что лгать плохо. Ты и сам знаешь. Но придётся неделю обойтись без телевизора, школы, общения с друзьями и прогулок. Освободить время подумать о содеянном. И пока все утрясется.

Санька кивнул.

– Две! Две недели! – донёсся от подъезда голос матери.

Ужин все-таки дали, а потом указали на дверь его комнаты. Мальчик зашёл, закрыл дверь и сел за стол. Он услышал телефонный звонок и строгий голос отца, объясняющий, что Александр не может сейчас разговаривать.

«Ванька, наверное», – подумал он. И точно, в доме напротив, в окне, смотревшем прямо на него, заплясал огонёк. Он достал из ящика бинокль. Ванька стоял на балконе и махал ему фонариком. В руке он держал лист, на котором большими буквами было толсто намалёвано: «Что случилось?».

Санька, не отрываясь, смотрел на три вихра на голове друга. Они торчали в разные стороны и периодически падали на лоб.

«Так было и раньше? Я не замечал?», –попытался вспомнить мальчик. Он взял альбомный лист и старательно вывел чёрным карандашом в несколько слоёв: «Домашний арест».  Показал его в окно Ваньке. Посмотрел в бинокль. Друг выразительной пантомимой изобразил телефонный звонок, набрав номер на невидимом диске призрачного телефона. Санька, скорчив мрачную рожу, провёл по шее лезвием невидимого меча и закатил глаза. Снова посмотрел в бинокль. Ванька что-то писал, давясь от смеха. Через минуту в его руках появилось новое послание: «Воздушная почта?». Мальчик мысленно измерил расстояние между домами. «Не такая уж безумная идея!» – он закивал.

«Только нитку мне спусти», – появилось указание в окне напротив. Друг исчез, и через пару минут его тень скользнула под фонарями, освещавшими двор. Раздался тихий свист. Санька достал из стола катушку толстых ниток, привязал тяжелую гайку и бросил ее вниз. Стремительной змейкой нитка сверкнула в воздухе, обожгла его ладонь. Он переложил катушку в другую руку, стравливая теперь постепенно, и глянул на линию пореза. По краю выступили капли, и в свете уличных фонарей ему вдруг почудился яркий голубой отблеск. Дыхание замерло, он сжал кулак и сунул его под настольную лампу. Медленно раскрыл пальцы и посмотрел на округлые пятна.

- Красные! Красные.

И в этот момент почувствовал себя невероятно, абсолютно, бесконечно счастливым.

## Три смерти Бори П.

Я захожу в купе, убираю чемодан под сиденье, сажусь и ставлю рядом сумку. До отправления поезда еще 20 минут, я всегда прихожу заранее. Так правильно и спокойно, а еще можно откинуть шторку на окне и смотреть на пассажиров, проходящих под окнами, носильщиков с тележками, встречающих с букетами. Я смотрю, смотрю, смотрю, в голове не остается ни одной мысли, и это хорошо, даже приятно. Та пружина, которая постоянно сжата у меня внутри, ослабляется, я откидываюсь на сиденье. Скрипучий голос объявляет о скором отправлении поезда, потом еще раз. Громкоговоритель на столбе булькает, и два города сливаются в одно условное обозначение некого отрезка пространства Москванпетербур. Поезд дергается вперед, замирает, я вижу, как на перроне появляется яркая фигурка. Слишком яркая для зимы, желто-коричневое лохматое пальто, огромный красный шарф и копна рыжих волос. Она оглядывается, видит поезд и бежит, за спиной взлетает рюкзак. Проводница уже убирает подножку, но бегущая девушка кричит ей и машет рукой. Я болею за нее, она успеет! Поезд двигается, и она на ходу запрыгивает в вагон. Несколько мгновений, я слышу в коридоре голоса, шаги, дверь купе отъезжает, и она падает на сиденье напротив, глубоко дышит. Моя попутчица.

Она поднимает глаза, странные, словно с золотыми огоньками, рассыпанными по радужке, кидает на меня взгляд. Снимает рюкзак, весь словно сшитый из разноцветных заплаток, протягивает руку– много колец с большими камнями, бубенчиками и монетками.

– Мария. А вы? – и, не дожидаясь ответа, смеется. –Все-таки успела!

Я осторожно сжимаю ее пальцы.

– Арсений. Я ставил на вас против поезда.

Она смотрит внимательно.

–Имя какое удивительное. Арсеникум. Я должна вас опасаться?

Я пожимаю плечами.

– Да вроде обычное.

Она разматывает шарф и расстёгивает пальто, будто скроенное из шерстяного пледа, пуговицы все большие и разные, складывает рядом с собой разноцветным ворохом, выглядывает в окно. Мимо медленно проплывает перрон, а потом начинают разбегаться в разные стороны рельсы. Словно убедившись, что она там, где должна быть, снова поворачивается ко мне и разглядывает. Я тоже. Поверх красного свитера обилие украшений, кулоны на цепочках и кожаных шнурках, косички, сплетенные из разноцветных ниток, бусы из переливающихся голубым, в мелкую трещинку керамических шаров, чётки с красной кисточкой из экзотических извилистых орешков и... Я замираю, дыхание прерывается. Среди всего этого обилия– чёрная цепочка и прикрученные к ней в ряд эти странные штуки, похожие на чёрные камни с острыми выростами-колючками. Я так и не знаю, как они называются.

– Всё своё ношу с собой! Вернее, на себе! – смеётся она. Видит что-то на моем лице и смотрит вопросительно, перебирая пальцами свои богатства.

– А что это? Зачем это? – я показываю на ожерелье и чувствую, как пружина опять сжалась у меня внутри. Но уже немного по-другому. Словно на те вопросы, которые я задавал про себя, теперь можно получить ответ. Ну, хотя бы на некоторые. Мария тянет за цепочку, поднимает вверх, на шипах блестит свет лампы.

–Это? Это чилим. Зачем? –девушка задумывается. – Почему-то он мне кажется таким красивым. Всегда казался. Это я все сама нашла. Там, где я жила в детстве, недалёко от дома был пруд. Заросший такой, много ужей, лягушек, и вот чилим иногда вырастал. Я залезала в воду, искала его. Мама гоняла, кричала: «Машутка, быстро из воды!» Но за годы я насобирала целую коробочку, её возить неудобно, дополнительное место в рюкзаке, подвесила. Вам нравятся?

Я киваю, сглатываю. Она вглядывается:

– Что-то не так?

– Такой был у моего друга, – в голове хаотично всплывают воспоминания. – Странная история.

Кивает.

– Люблю странные истории, расскажете?

Я глубоко вдыхаю. Рассказать! Неужели всё это можно достать из себя и разложить прямо на этом маленьком откидном столике.

– Расскажу, но это долго.

– До Вышнего я внимательный и вдумчивый слушатель. А там выхожу.

Я встаю, роюсь в карманах.

– Пойду, возьму чай для такой продолжительной беседы.

Она развязывает рюкзак, достаёт термос в желтых уточках и цветочках и мешок баранок.

– Помните? У меня все с собой! Хотите мой чай? – она развинчивает термос и наливает в крышечку густой, непрозрачный напиток, пахнущий травами.

–Слишком необычно для меня.

Я выхожу, беру у проводницы бумажный стаканчик с пакетиком, наливаю кипяток. Несколько мгновений стою перед дверью, подбираю слова. Они разбегаются в разные стороны, хватаюсь за имя. Борька. Открываю дверь и сразу начинаю.

– Борис. Его звали Борис.

– Вашего друга? С таким же орехом?

– Да. Мы с ним были знакомы так давно, еще до того, как начинается моя память. Жили в соседних квартирах, родились почти в один день. Нас часто называли «АиБ», не было повода обозначать по отдельности тех, кто всегда вместе, – воспоминания превращаются в лавину, накрывают меня с головой, закручивают. Я молчу. Мария слушает внимательно, чуть наклонив голову, словно подставляя ухо звукам. Неожиданно спрашивает.

– А «и» была?

– Была. Не сразу. Она появилась в пятом классе, прямо посреди учебного года. Её отец был военным, его перевели в Москву. Прямо перед Новым годом она зашла в класс, на втором почему-то уроке. Ирка.

– Ирка,– эхом повторяет девушка, улыбается.– Как это было? Какая она была?

– Да вроде обычная. Дети, наверное, вообще мало отличаются друг от друга в таком возрасте. Но только не для него, не для Борьки. Она вошла, сжимая пальцы на ручке портфеля, подняла глаза, посмотрела на нас, а увидела только его. И он... – я опять молчу, потом продолжаю. – Зимой класс полупустой, многие болеют. Она могла сесть куда угодно, но села рядом с ним. И это было уже навсегда.

– Навсегда...– кивает она.

– Знаете, сейчас я думаю, это мгновенное узнавание друг друга не может быть случайным. Словно встретившись после долгой разлуки, им не нужно было слов, объяснений, все понятно и так. Они начали разговор так, будто их прервали когда-то, а теперь, наконец, можно договорить.

– А вы?

– Я тоже слушал и говорил. Мы стали действительно «АИБ», и это казалось правильным, единственно возможным ходом вещей. Вместе. Это ощущение, что ты постоянно вместе, и мыслями и делами, может ли оно вообще длиться долго? Или это всегда период? Случалось ли с вами что-то подобное? Мария задумывается, закрывает глаза, губы её шевелятся. Потом смотрит мне в лицо.

– Тоже странная история, но короткая. Знаете, с тех пор, как я была совсем маленькой девочкой, мне снится один и тот же сон, вернее, сны разные, но в них одинаковые действующие лица, – она взмахивает рукой, бубенчики звенят. – Не лица даже, морды! – смеётся. – Огромные существа: то ли птицы, то ли драконы. Они разговаривают со мной и играют. Больше я ни с кем так тесно не общаюсь. Мы всегда вместе, теперь даже днём я слышу их голоса в голове.

Она опять смеётся.

– И сейчас? – мне очень интересно. Да, именно ей, девочке с голосами драконов в голове, можно рассказать эту странную историю.

– Да! Мы все слушаем вас очень внимательно. Что же было дальше? Вы все выросли, да? Они поженились? Это романтическая история, правда?

Я отрицательно машу головой.

– Наверное, она могла быть такой, и, может, должна была. Но не стала,– я делаю глоток горячего чаю, прислушиваюсь, как тепло скользит внутрь. – Я помню: было лето, впереди –десятый класс, пора задумываться о том, кто ты и что ты, и кем хочешь быть во взрослой жизни. Мы сидели на мостике через узкую и прозрачную речку. Она протекала в лесопарке, неподалеку от школы. Болтали обо всем на свете, касаясь босыми пятками холодной воды. Борька рассказывал о том, что собирается учиться на геолога, поступать в Университет. Я тоже, только я хотел быть математиком. Но тогда это были просто мысли, воображаемые планы. Ирка же махнула ногой, взметнув вверх радужные брызги и сказала: «А я хочу навсегда остаться в этом лете. Вечное лето накануне взрослой жизни, представляете?!» Мы тогда не поняли. «Что же здесь такого?»,– спросил Борька. «Тут нет целей, которых надо достигнуть, нет движения вперед»,– добавил я. Она же посмотрела на нас, мотнула головой, в то лето она отрезала девчачью косу и ее волосы рассыпались, закрыв лицо. «А я не хочу никуда идти, к чему-то двигаться. Здесь и сейчас есть все, что мне нужно для счастья. Вы оба, лето, солнце и река под ногами. Не думаю, что когда-нибудь потом будет лучше, если только сложнее. И скучнее, как всегда у взрослых». Тогда она и подарила Борьке этот орех. Сказала, что это особая штука, ему, мол, пригодится. А меня поцеловала.

Я потер щеку рукой:

– Первый раз в моей жизни. Она сказала, что это волшебный поцелуй, что теперь я всегда буду нравиться девушкам. И это мне пригодится.

Мария улыбается, кивает.

– Это действительно работает! Вы мне нравитесь! Я даже с вами разговариваю, хотя обычно это так сложно: контакт, слова…

– Я очень рад, спасибо. Мне совершенно точно нужно это рассказать.

– Так что было дальше?

Я делаю следующий глоток и беру баранку из ее пакета.

– Ира действительно осталась в том лете. Навсегда. Какой-то неизвестный вирус. Мы видели ее в последний раз залезающей в скорую, она помахала рукой, сделала веселую рожицу и не вернулась из больницы. Как это может быть, что бы человек умер в середине лета от простуды? Не понимаю.

Мария смотрит и молчит. Хорошо, мне не нравятся сочувственные слова. Я грызу баранку, запиваю чаем. Мысленно пробегаю по годам, подбираю слова.

– А потом Борька умер в первый раз.

Глаза девушки широко распахиваются.

– Подождите, когда это потом? После вашей подруги?

– Нет, – я качаю головой. – Тогда нам было по двадцать три года. Мы окончили школу, поступили в университет, как и собирались. Я даже успел жениться на первом курсе, а на последнем развестись. Работать стали, там же, в университете. Но сейчас это кажется несущественным и совсем не важным относительно сути происходившего.

– А в чем была суть?

Я думаю.

– Наверное, эти годы мы очень тщательно притворялись, что все с нами в порядке. Что все идет как надо.

– Люди– вообще мастера притворства. Надевают маски и носят их так долго, что забывают свое настоящее лицо. И, что страшнее, свой маршрут.

– Маршрут? – переспрашиваю я. Мне нужна пауза собраться и приступить к самому странному.

– Да. Это некий путь, от начала и к той точке, которой вам надо достигнуть.

– А как узнать, что это за точка? Мне кажется, этого никто не знает, просто люди живут так, как живется. Каждый день приносит что-то новое, какие-то ориентиры, вот по ним и двигаешься.

– Нет! Так нельзя! Так можно оказаться только нигде. Вы когда-нибудь блуждали в лесу? Незаметно для себя, то ли от того, что одна нога правее; то ли просто голова так устроена, но люди всегда ходят кругами. В лесу они описывают более-менее четкую окружность, диаметром километра два или три, и длительностью часов шесть. И там хоть есть возможность заметить, что возле этого пня, похожего на осьминога, ты уже проходил пару раз. А вот в жизни эти круги могут длиться годы, и, если не наблюдать внимательно, не сопоставлять события, то можно даже не понять, что кружишь, каждый раз в новых людях и обстоятельствах не узнавая того же самого кривого пня.

– Наверно, так и есть. Одни и те же грабли, раз за разом. Но как этого избежать?

– Все очень просто. Вы просто знаете, куда нужно попасть, и прокладываете маршрут. И уже движетесь не кругами, а по нему. В жизни, конечно, не такие ясные ориентиры, как в лесу –стороны света, солнце, звезды. Но они есть, как дорожные знаки, надо научиться их читать.

– Это интересно, но что делать, если не знаешь цели?

Мария вздыхает.

– Я думаю, изначально свою цель знает любой человек. Но, к сожалению, после третьего или четвертого круга забывает. Надо ее вспомнить или хотя бы придумать!

–А у вас есть такая цель?

Лицо ее становится очень серьезным.

– Да, та точка, где мне надо оказаться очень далеко. Поэтому я не могу блуждать и даже просто двигаться со средней скоростью, мне надо мчаться, лететь вперед! – она дотрагивается пальцем до виска. – Хорошо, что у меня есть помощники. Одна я бы не справилась. Слишком много вопросов, ситуаций и развилок, надо решать моментально, иначе будет поздно, – она делает пару глотков и смотрит мне в глаза. – Мы отклонились от вашей истории. Ваш друг умер? В первый раз? Значит, был и второй? Как это? Что случилось?

Я продолжаю.

– Было всего три раза.

Она ставит локти на стол, подается вперед.

– Но по порядку, да. Первый раз. Это была клиническая смерть во время операции. Вроде и операция несложная, Борю положили в больницу с аппендицитом. Но оказалось, что у него аллергия на наркоз. И вместо того, чтобы просто заснуть и проснуться, он умер и оказался совсем в другом месте. Хотя не знаю, можно ли это называть местом, скорее, обстоятельствами.

– Что же он увидел?

Этого мне даже не надо вспоминать. Я помню его рассказ наизусть. Столько раз мы говорили об этом, обсуждая и обдумывая каждую деталь.

– Вот тут и начинается странная история. Он оказался словно на окраинах какого-то города, между рядов старых, покосившихся гаражей. Зима, кругом все завалено снегом, сугробы, темные стволы деревьев, вороны. Черно-белый мир, как на старой фотографии. Борька пошел вперед, по накатанной дороге, рассматривая гаражные ворота с номерами. Иногда за ними раздавались какие-то звуки, стук, голоса. Он рассказывал, что его напугали ворота с номером 73, которые содрогались от ударов изнутри, будто кто-то очень сильно хотел выйти и бился, но все это бесшумно. Линия гаражей заканчивалась, и за ней показался бетонный забор, обмотанный сверху колючей проволокой. Борька огляделся и обнаружил чуть правее железную большую дверь. Подошел к ней, заметил лучик солнца, пробивающийся в узкую щель, между косяком и стеной, заглянул и увидел, что там, дальше, за забором, желтые песчаные дюны, поросшие голубой травой, пляж, сине-зеленое море и лето. Он дернул за ручку, но дверь не открылась. Он попытался нажать, покрутить, надавить, но она даже не двигалась. «Заперто там, неужели не понятно!»– раздался голос откуда-то сзади. Борька обернулся. У стенки последнего гаража стояла старая металлическая бочка, а на ней сверху сидел дед.

Мария сплетает руки на груди, искорки в её глазах начинают словно ярче гореть.

– Какой он был? Тот дед?

– Борька говорил – типичный. В штанах, серой штопаной телогрейке, шапке-ушанке и валенках. Ну, разве что борода большая, длинная. «Заперто!»– крикнул он, слез с бочки и подошел ближе. «И нечего замок ломать. А то приходит каждый и давай молотить. Не напасёшься!»«Но мне нужно туда войти»,– сказал Боря. «Всем нужно»,– кивнул дед. –«Но за проход надо заплатить. Видишь автомат, для таких, как ты здесь поставлен». У забора действительно стоял ржавый автомат с полустертой надписью «Газированная вода». Дед показал на алюминиевую воронку, прикрученную сверху. «Клади сюда все ценное, что накопил. Он посчитает». «А что положить?»–переспросил Борька. Дед закряхтел: «Откуда же мне знать, молодой человек, что у тебя есть? Ну, по карманам пошарь, коли сам не понимаешь».

– И что это оказалось?

Я вижу, как ей интересно, и наконец-то пружина во мне распрямляется, я расслабляюсь, и слова начинают течь сами собой.

– Да вот только эту штуку он там и нашел. Орех, который Ирка подарила.

– Чилим.

– Да. Борька нащупал его, достал и повертел в пальцах. «Надо же!»– дед был немного удивлен и пояснил: «Не у каждого в нынешние времена среди ценностей есть совершенное создание творца. Все больше деньги разные». Он ухмыльнулся: «Или эти, как их, акции». Подул холодный ветер, вокруг них закружился вихрь из снежинок. Дед натянул шапку поглубже. «Ну что тут медлить, кидай, посмотрим». Борис положил орех в раструб воронки. Автомат ожил, загорелась желтая лампочка, внутри что-то затарахтело, задребезжало, он весь задрожал. Дед стукнул кулаком по панели. «Вещь старая, можно сказать, антикварная, притормаживает. Да и задачка, видать, нетривиальная». Лампочка замигала и погасла, внизу что-то стукнуло, и из отверстия для сдачи выпал орех. Борька нагнулся, поднял его: «И что это значит?» Дед заворчал: «Что значит? Что значит? Тарифы изменились– вот что это значит. В старые времена за одну такую штуковину можно было несколько раз туда – назад ходить. А сейчас, вишь? Недостача. У тебя нет еще одного такого? Или двух?»– он задумчиво глядел на Борьку, подергивая свою бороду. «Нет. Только один, это подарок».«Плохо... это плохо...»,–медленно проговорил дед. «Что плохо?»– переспросил Борька. «Да вот что плохо! Тут так все устроено, что если не туда»,– он махнул рукой на дверь. «То тогда вот сюда»,–показал на ряд гаражей. «Двадцать четвертый недавно освободился, и в пятьдесят шестом места еще есть. Хотя...»,–он внимательно смотрел на моего друга. «Пятый десяток ты вряд ли вытянешь, распадешься...»

– Ой!

Лицо у Марии детское, испуганное, она сидит напротив и заламывает пальцы. Я продолжаю:

– Борька рассказывал, что в тот момент ему стало по-настоящему страшно. Даже затрясло, будто в жутком ознобе. «Что же можно сделать?»– стуча зубами, выдавил он.– «Я туда не хочу». «Туда никто не хочет»,– кивнул дед. – «Но, практически все, там и оказываются». Он посмотрел на пролетающую над их головами стаю ворон, на ворота, на гаражи, поправил телогрейку, шапку и шепотом добавил: «Пойдем, за угол отойдем. Есть идейка одна». Схватил Борьку за локоть и потащил к стене, где стояла бочка, и дальше, в просвет между гаражами. Несколько раз оглянулся и продолжил: «Такое дело, дверь туда, вперед, я тебе не открою, смотрителем я тут работаю, там автоматика на другом уровне. Гараж, какой полегче, подыскать могу, но, по сути, там везде жуть, только разная. Для того оно так и устроено. Но, есть один ходец– тебя обратно выпустить. Вернее, как откроется вход, через который ты сюда пришел, я придержу чуть, а ты выскальзывай. И назад лети, быстро, может, успеешь. Время-то немного прошло. За это орех мне свой оставишь, красивый он. А как в следующий раз тут окажешься, постарайся побольше истинно ценного принести. Усёк? Работаем?» Борька рассказывал, что в тот момент он и не понял почти ничего, кроме того, что можно избежать того ужаса, что чувствовал он за закрытыми воротами гаражей, за облупившейся краской и еле заметными номерами.

– Он отдал ему свой орех?

– Да. Орех дед спрятал за пазуху и подтолкнул его к дороге между гаражей. Борька пошел по ней, увидел широкий въезд со шлагбаумом, какими-то дорожными знаками, указателями и маленьким светофором с белыми лампочками, как для трамвая. Он как раз переключился, шлагбаум стал подниматься, и Борька побежал так быстро, как мог. Проскочил под полосатой трубой, нырнул в непрозрачную метель, холодный вихрь из летящих снежинок, поскользнулся, стал падать, потом лететь вниз очень быстро и вдруг врезался, столкнулся, вломился сам в себя. Открыл глаза и увидел круглые лампы над собой, врачей и услышал голоса.

– Ох! – девушка делает пару глотков. – А дальше?

– А дальше. Из больницы он быстро выписался, через пару недель. Но был словно совсем не в себе, нервный, возбужденный. Обложился книгами всякими, все пытался разобраться, что с ним случилось. Что это было. Статьи читал про смерть, в основном. «Звезданулся на эзотерике»,– сказала его девушка, собирая чемодан.

С ним действительно стало очень сложно. Версию, что это была просто галлюцинация, странное и непредвиденное влияние медикаментов на мозг он даже не рассматривал.

– А вы?

– Я сначала тоже так думал, а потом, разговаривая, читая что-то, пытаясь помочь ему разобраться, втянулся. Поверил, что это все не просто так случилось.

Мария улыбается.

– Вы молодец!

Я пожимаю плечами.

– Не знаю, сложно это все. Как-то я к нему зашел в кабинет, он сидит, книжки листает. Повернулся ко мне и спросил, так буднично, спокойно: «А как ты думаешь, она знала?» Это он про Иру и подарок ее. А я и сам об этом думал, только признаваться себе не хотел. Ему она, значит, ценное дала, а мне просто поцелуй. Случайно? Или знала все? Наперед? И как это могло быть? Может быть, мне не надо было поощрять его увлечение. Но думаю, мы тогда оба сошли с ума, я немного меньше, Борька больше. Он попросил помочь найти ответ, и я помогал, как мог.

– Ответ?

– Да. Когда закончился этап, в котором мы пытались выяснить видел он что-то или нет на самом деле, перед нами встал действительно сложный вопрос. Что такое это истинно ценное, без которого лучше не оказываться там, за гранью.

Она дотрагивается до своего колье, перебирает орехи.

– И что это? И почему? Вы поняли?

Я качаю головой.

–Нет, скорее всего. Но мы нашли метод. А вначале нашли человека, – я вспоминаю лицо и почему-то переплетенные длинные пальцы и круглые очки, вместо дужек резинка. – Боря прибежал как-то, глаза горят, говорит, что нашел специалиста по смерти, ну, в том аспекте, что нас интересует. Мол, на лекцию нас записал, и потом его обещали лично познакомить.

– Кто это был? Неужели бывают специалисты в таких вопросах?

– Это был тибетский лама, он приехал в город с лекциями о жизни и смерти.

– И что он вам сказал? – Мария наливает себе еще чаю, а потом наполняет мой стакан доверху, уже не спрашивая.

Я подношу его к лицу, вдыхаю аромат трав, представляю летний лес и луг.

– На лекции он рассказывал в основном о том, что смерть и жизнь неотделимы друг от друга, взаимосвязаны и сплетены. Смерть поддается наблюдению и анализу так же, как жизнь. Надо просто смотреть, чувствовать... – мне кажется мой пересказ не совсем верный, я тру лоб рукой, пытаясь вспомнить больше и точнее. –Бардо, он называл их бардо жизни, бардо смерти и бардо сна, или мечты. Лекция была на английском. Как выдумаете, как точнее перевести dream на русский, как сон или как мечта?

Она думает.

– Я думаю, это не совсем сон и не совсем мечта. Что-то посередине. Похожее на то состояние, когда я слышу своих крылатых наставников.

– А что они говорят по этому поводу?

Она зажмуривается, прислушивается.

– Они предлагают слово «грёзы».

Я киваю.

– Похоже, да. Еще он говорил про них, как о живых, и предлагал с ними взаимодействовать как с персонами, общаться.

– Мне кажется, я понимаю, о чем это.

– А после лекции Борька попытался с ним поговорить. Вы представляете, как странно звучит:«Здравствуйте, меня зовут Боря П.,и я недавно умер?» Он рассказал свою историю, волновался, краснел и спросил, что же ему теперь делать. «Поймите, почему это произошло с вами»,– посоветовал лама. «А как понять?»– переспросил мой друг. «Жизнь и смерть взаимосвязаны, и то, что вы видели, соответственно, связано с тем, как вы живете и что делаете». Сейчас я пересказываю вам их беседу и знаю, что он имел ввиду. И кажется удивительным, почему это было так смутно и неясно тогда.

– И что ваш друг?

– Не мог понять, как и я. Спросил: «Получается, я делал что-то неправильное, если со мной такое случилось? И если я изменю свою жизнь, то и смерть изменится?» Лама, улыбаясь, закивал. «В жизни важно тем делом заниматься, которое для тебя предназначено. И если делаешь его хорошо, то и смерть не наказание, а подарок»,–сообщил он. «А какое дело моё? Чем я должен заняться?»– спросил Боря. «Не знаю. Это твоя жизнь, никто, кроме тебя, не знает». Он внимательно смотрел на нас. Создавалось ощущение, что он знает, только не говорит почему-то.

– Наверное, такие вещи нельзя подсказывать? Они не работают, пока сам не поймешь?

– Возможно. Я тогда почувствовал всю безнадежность расспросов, хотел уже уйти. А вот Борька разозлился.

– На ламу? – она крутит на пальце баранку.

– Наверное, на все сразу. На обстоятельства, на то, что он видел, на свое неумение разобраться и понять. Лама благословил нас и собирался идти дальше, но Борька встал у него на пути. «Так что же мне делать? Как узнать, какая жизнь правильная?» Лама поглядел в его лицо, будто что-то читая по нему, улыбнулся. «А вы попробуйте спросить у нее, у жизни своей. Пообщайтесь с ней, она вам сама все расскажет и покажет». И он накинул пальто, поданное помощником, и попытался пройти. Боря схватил его за рукав. «А как с ней общаться?» Он обернулся, уже без улыбки, убрал Борину руку. «Да так же, как и со мной, так же, как и друг с другом – говорите». «А что говорить? Мантру какую?»«Нет»,– ответил лама –«Нет мантры, это просто слова и вибрации, которые вы в них вкладываете. Если хотите что-то спросить, узнать, чем-то поделиться – скажите это вслух. Это единственный метод. А то, что осталось внутри головы, просто фантазии, не наполненные силой и духом. Все, что вы выпустили наружу, это волна, проходящая сквозь пространство и время. Это работает, когда человек общается с человеком, и когда он общается с жизнью и даже со смертью. Вы же сами это уже проделали, поговорили с ней, попробуйте тоже самое сделать и с вашей жизнью». Он кивнул нам и ушел.

– Подождите! А тот метод? Что же это было?

Я почему-то улыбаюсь.

– Борька всегда был упрямый. Догнал лектора уже на улице, когда тот в машину садился, и говорит: «Не знаю я, какими словами начать, подскажите, а дальше я сам».

Девушка удивленно вскидывает брови.

– И что? Дал подсказку?

– Дал. «Раз своих слов у тебя нет, научу тебя особенным»,–тихо так, говорит Боре. «Слова эти надо на выдохе произносить, и длина звука имеет значение. Делаете глубокий вдох, а потом выдыхаете первое слово –это «Бууум». В середине надо протянуть. Потом опять глубокий вдох, и выдыхаете второе слово–«Баам». Тоже тянуть, но чуть меньше. Снова вдох, и на выдохе– резкое звонкое «Бах!»» Он вдруг хлопнул в ладоши, от неожиданности друг мой отшатнулся, а лама уехал.

Мария смотрит на меня и молчит.

– Это шутка такая была?

– Да уж. Я тоже подумал – шутка. Что достал он человека, вот тот и отделался от него таким образом. Но Борька сказал, что раз других вариантов нет, значит, надо делать что есть. Приходишь к нему в кабинет иногда, а там за шкафом слышно «бум, бам, бах». Это, значит, он сидит, пытается с жизнью поговорить.

Ее глаза блестят.

– И что же? Получалось?

– Да разве поймешь? Сейчас я думаю, вообще не понятно, что срабатывает в подобных случаях и как. Есть ли закономерности? Или это в принципе нелинейно. Но, как оказалось, мантра действовала.

– Как же это оказалось?

– А когда Борька умер во второй раз.

Она выдыхает:

– Что случилось?

– Ехал зимой на машине, по обледеневшей дороге, и вдруг перед ним кто-то перебежать решил, он руль крутанул, занесло, закружило, не справился с управлением. Машина в стену дома врезалась. Очевидцы скорую вызвали. Но пока она приехала, в общем, сердце у него на пути в больницу остановилось.

– Опять зима и гаражи? Все черно-белое? – смотрит на мое лицо, пытаясь прочитать ответ раньше, чем я расскажу.

Я отпиваю чай.

– Нет. Совсем другое. Поезд, вагоны со скамейками, как в электричке. Все цветное, как в жизни, а черно-белые только люди.

– Люди?

– Да, там вокруг него на скамейках сидели люди, много людей. И все спали.

– А он почему не спал?

– Рассказывал, что когда увидел, что машина на стену летит, стал вдруг свой «бум,бам,бах» бормотать, то ли по привычке, то ли потому что больше ничего сделать было нельзя. И с этими словами на языке в поезде и проснулся, прямо на «бахе». Огляделся на вагон, на людей, словно выцветших, на пейзаж, проплывающий за окном: поля, леса и небо голубое.

– Как интересно! Поезд, вагон, люди. А дальше?

– А дальше было вот что. Огляделся Боря по сторонам, что делать – не понятно, и вдруг, слышит, идет кто-то, двери стучат. Он глаза чуть прикрыл, а сам смотрит в щелочки. Дверь в сторону отъехала, и заходят в вагон двое. Очень странного вида. Один высокий такой, крупный мужчина, в красных шароварах и чалме, украшенной большими камнями. Ну, похоже, как рисуют восточных воинов в сказках. Другой, наоборот, маленький, меньше метра, в твидовом костюме, с кепи, но с длинной бородой, которая вокруг него в воздухе парит, как дым. Тот высокий несет перед собой на вытянутых руках прозрачный сосуд, вроде большой круглой бутыли. А тот, что маленький, в ладоши хлопает. И с каждым его хлопком из спящих людей вылетает что-то вроде огонька, как светлячок, и ныряет прямо в горлышко, а сам человек после этого прозрачный становится и словно испаряется.

Мария откидывается назад, смотрит внимательно.

– Как странно.

– Да уж. Боря замер, сидит и мантру свою еле слышно шепчет. Двое прошли мимо и в следующий вагон отправились. Он глаза открыл, видит на месте тех людей, что исчезли, новые появляются, но такие же бесцветные и все спят.

– И что он стал делать?

– Он говорил, что вспомнил вдруг, слова того ламы, мол, в жизни важно делом заниматься. А раз жизнь и смерть связаны, то, возможно, и в смерти тоже. Решил не сидеть дальше, а за этими двумя пойти следом. В сторону головы состава, к паровозу, к машинисту.

– Машинист... – эхом повторяет она слово.

Я на мгновение закрываю глаза, вспоминаю, поправляюсь.

– К машинистам. Прошел он один вагон, другой, третий. Общие вагоны, плотно забитые людьми, сменились купейными, но везде было одно и тоже. Черно-белые спящие тени и «ловцы душ», как называл их Боря, эти двое с бутылью, словно собирающие урожай. Он шел за ними с небольшим отставанием, глядя как заполняется сосуд и исчезают тени людей. Вскоре они оказались в вагоне, обитом изнутри красной блестящей тканью, совершенно пустом, только в дальнем конце одна дверь, блестящая, золотая. Ловцы душ остановились перед ней, маленький негромко постучал.

Она ставит чай на стол, сворачивает руки на груди, словно защищаясь. Ей не по себе. Мне тоже. Я делаю паузу, смотрю на нее. Кивает.

– Дверь открылась, да? И что там было?

Я продолжаю.

– Двое зашли внутрь, и Борька увидел через проем большой пульт со множеством рычагов разного цвета, мигающих лампочек, светящихся кнопок и приборов с дрожащими стрелками. Там что-то пикало, гудело, загоралось и гасло. Он подошел ближе и увидел их.

– Ловцов?

Я качаю головой.

– Машинистов. Две девушки: одна– в вечернем платье, с высокой прической, вся в украшениях с драгоценными камнями –сидела слева на высоком стуле и смотрела в окно. Другая– просто в джинсах и пушистом свитере– стояла, склонившись над пультом. Пальцы ее привычно нажимали на кнопки, опускали и поднимали рычаги, словно играя музыку на замысловатых клавишах неизвестного инструмента. Не поворачиваясь к вошедшим ловцам, она что-то нажала, сбоку открылась панель, напомнившая Боре ту воронку у газировочного автомата, только модернизированную. Девушка произнесла вслух какие-то цифры, потом добавила:«Стандартный купаж». И в этот момент ловцов вместе с бутылью втянуло внутрь раструба. Она щелкнула переключателем: «Заход на круг, процедура завершена». Панель с воронкой закрылась. Девушка обернулась и увидела Борю.

– Хозяйки.

– Что? – я не совсем понимаю, о чем она.

– Мои друзья говорят, что это хозяйки, –она прикасается пальцами к вискам.

– Хозяйки чего?

– Жизни? – она спрашивает не меня, а свои голоса, прислушивается. – Нет, они хозяйки круговорота бытия. Человеческого, – опять сплетает руки на груди.– Им тоже очень интересно, что было дальше?

Я продолжаю.

– Девушка обернулась, увидела Борю и спросила: «Ты кто?». Пока он пытался придумать ответ, вторая девушка, не поворачиваясь, сказала за него: «Его зовут Боря П., и, похоже, он снова умер». «Если бы он умер, то не стоял тут»,– возразила девушка в джинсах.–«А дозревал на лавочке или у ловцов бултыхался». «Как ты тут очутился?»– спросила она у Бори. «Слова знал волшебные». «А слова-то какие?»– девушка прищурилась. Боря вдруг понял, что этот секрет раскрывать не стоит. «Не скажу»,– ответил он и насупился. «Сам пришел и дерзит ещё»,– заметила девушка в платье. –«Что тебе надо-то?» Мой друг растерялся, но вспомнил совет ламы: «Я по делу». «И что же за дело такое?» Борька в тот момент понял, признаться, что он и сам не знает, какое у него дело, будет глупо. Поэтому он сказал первое, что пришло ему в голову: «Дайте мне работу». Девушка в свитере опустила пару рычагов, бросила взгляд на лампочки, сделала к нему шаг и взяла за руку. «Смотри, плотный какой»,– она повернула ладонь вверх и стало видно, что кожа гладкая, совсем без линий. «Почти все удерживаешь, только вот направления потерял. Что же делать с тобой? У нас вроде полный комплект сотрудников»,– она улыбнулась сама себе и спросила у подруги: «А как ты думаешь, куда его?» Девушка в платье наконец-то обернулась к ним. Борька говорил, лицо у нее было такое красивое, каких не бывает у людей, и словно светилось изнутри теплым золотом. Она молча разглядывала его. Девушка в свитере задумчиво предложила: «Может, Охоте?». Вторая покачала головой: «Да какой он охотник, смотри, глаза голубые, детские совсем». Первая достала из кармана маленькую лупу с бронзовой рукояткой, поднесла к его лицу и стала что-то разглядывать сквозь нее в его глазах. Потом кивнула:«Действительно ясные. Бывает же такое! Может, в очистку? Веятелем?» Девушка в платье, спрыгнув со стула, оказалась невысокого роста, босиком. Она подошла к Борьке вплотную, и в её руках появился стетоскоп, прижала металлический кружок к его груди, закрыла глаза, прислушалась, а потом положила руки ему на плечи и тихонько крутанула. Перед его глазами все поплыло, будто это не он закружился, а поезд вокруг него, словно стрелка по циферблату. «А может и так!»–услышал он. Картинка замерла, превратившись в застывшую фотографию. Он слышал только её голос где-то вдалеке: «Пойдешь веятелем работать? Там спокойно, даже скучно, но почетно». С огромным трудом, словно разлепляя рот, он попытался ответить и услышал только низкий звук, словно его слова растянули и замедлили. «Поооойдуууууу»,–гудел он в ответ. «Будешь мир от скверны очищать»,– продолжала хозяйка.–«А то много ее стало. Бывает, мембраны не справляются с перегрузкой, тогда надо в ручном режиме».«Каааааак?»–снова тянул Боря. «Да узнаешь!»– сказала девушка у пульта.–«Все инструкции прямо на посту и получишь. Ну что, подписываешь контракт?»«Даааааа!»Он услышал какой-то звуковой сигнал, похоже, зазвонил будильник, и вдруг увидел, как по неподвижной картинке перед его глазами медленно пролетает муха, разглядел взмахи ее прозрачных крыльев. «Твоя остановка, выходи»,–сказала девушка в платье и чуть подтолкнула его вперед. Перед ним распахнулась до этого невидимая дверь, яркие солнечные лучи заиграли на красной обивке, и ему показалось, что вагон изнутри покрыт множеством зеркал. Он отразился сразу во всех и увидел в них не только себя самого с разными лицами, но и течение разных жизней, лица других людей, которых он знал когда-то, но совсем забыл. Вгляделся в них, все вспомнил, хотел прикоснуться к этим образам, но много мелких букв контракта не пускали, они светились, покрывали его тело целиком, словно золотая сеть. Борька отвернулся, сощурился, схватился за поручень и сделал шаг вперед, наружу.

Глаза у Марии распахиваются.

– Он в тот момент пришел в себя?

– Не знаю в тот ли. Сердце со второго раза запустилось. И потом еще три дня в реанимации лежал. Но потом да… операции, больница, долгое восстановление. У него несколько переломов было, практически заново ходить учиться пришлось, – перед глазами всплывает бледное лицо, бинты, запах лекарств, костыли.

– Тяжело.

– Да, это был сложный период, – я набрасываю куртку, нащупываю в кармане пачку сигарет. – Пойду, покурю.

Она кивает, провожает меня взглядом. Я открываю двери вагона, оказываюсь в полутемном тамбуре, над головой горит одна тусклая лампочка. Щелкаю зажигалкой, прислоняюсь к стене, затягиваюсь. Дверь открывается. Это Мария, накинула свое лохматое пальто. Молча становится рядом, поворачивается к окну, дышит на него и на запотевшем стекле что-то рисует пальцем, то ли неизвестные мне буквы, то ли орнамент. Мы молчим, я докуриваю сигарету, открываю перед ней дверь, возвращаемся в купе. Она залазит на полку с ногами, поджав их, и продолжает кутаться в пальто. Смотрит внимательно, ждет продолжения, но вопросов не задает.

– В какой-то момент у нас началось расхождение. Слишком странным и, видимо, не вмещающимся в слова было то, чем стал он заниматься. А мне казалось, что он замкнулся или скрывает от меня свои мысли и намерения. А и Б слезли с трубы и пошли в разные стороны, так казалось.

–Такие необычные судьбы у вас обоих.

– У Бори да, а я-то что?

– Вы свидетель. Мне кажется, вовсе непросто наблюдать подобные события.

– Непросто, да. Я не знал, что нужно делать. Да и вообще не понимал, что тут можно предпринять. Но я забежал вперед. Через месяц после выхода из больницы она пришла к нему.

– Она?

– Та девушка в свитере из поезда. Только выглядела совсем не как человек, а как сверкающая комета или салют, только лицо было её в окружении желтых летящих в разные стороны искр. Это было во сне. Борька видел сон, обычный, из тех, что снятся каждому: куда-то идешь, что-то видишь, с кем-то разговариваешь. Но вдруг сон стал похож на картинку, напечатанную на тонком листе бумаги. Бумажная основа стала рваться, сминаться, и за ней проступило иное пространство, что-то вроде паутины из ярких нитей, и там была она.

– Нити?! Яркие, переплетающиеся? – Мария вздрагивает. – Знаете, я видела их, во сне. Это... Это такое место... или не место... я не знаю. Но там есть всё сразу.

– Как это?

– Это словно описание или эскиз всего того, что происходит вокруг. И происходило, и будет происходить. Там нет времени, но есть задумка, – она прикрывает глаза, молчит. Потом продолжает: «Они говорят изнанка. Это изнанка мира. Вы понимаете?»

Я качаю головой.

– Нет.

– Я тоже. Но что же дальше? Она пришла дать ему инструкции?

– Да. Объявила, что пора ему войти в должность. Сказала: «Держись и следуй за мной!» – и взмыла вверх. Борька уцепился за золотые искры и последовал. Они летели куда-то, он быстро потерял направление и не ощущал движения. Ему казалось, как тогда в поезде, что они стоят на месте, а все вокруг перемещается. Изменялся рисунок линий, они становились то плотнее, то совсем расплетались и на свободных концах, как горсти винограда, висели светлые шарики. Наконец они попали в место, где, казалось, не было совсем ничего, отдельные обрывки нитей парили далеко внизу. «Как ты мог заметить, мы пересекли несколько слоев»,– наконец заговорила хозяйка. Боря подумал, что она имеет ввиду разные, сменявшие друг друга абстрактные пейзажи и кивнул. «Молодец, значит, дорогу и сам потом найдешь. Потому что тебе надо именно сюда, в это место. Смотри!»– и она развернула его взглядили все, что было вокруг другой стороной, и он увидел словно округлый сосуд, с полупрозрачными стенками, внутри которого возникали и исчезали светящиеся нити. Сплетались, соединялись друг с другом, становясь похожи в отдельные моменты на пузыри или вытягиваясь в капли и приобретая форму каких-то неведомых существ.«Вот это»,–золотой салют словно махнул крылом: – «Мембрана. Она разделяет и удерживает». «Что?»– спросил Боря. Хозяйка повернула к нему прекрасное лицо, ставшее похожим на ожившую золотую маску. «Ты думаешь, способен это понять? То, что должно быть внутри от того, что должно быть снаружи, согласно изначальному договору! Ясно?» Он кивнул, и она продолжила: «Но иногда мембрана не справляется. Может произойти утечка скверны».«А что такое скверна?»–поинтересовался Боря. «Побочное явление, по сути случайное»,– ответила хозяйка. –«Тебе не надо думать о том, что это, откуда и почему, а делать работу. Смотри!»– к мембране полетел сноп искр, изображение приблизилось, и Борька увидел, как на поверхности, продавливая ее, появляется полупрозрачная темная капля. Она округлилась, превратилась в шарик, отделилась от мембраны и полетела вверх. «Вот тут и нужен ты, надо развеять скверну, наполнившую этот фрагмент, и тогда он вспомнит суть и воссоединится с изначальным».«Я ничего не понял»,–посетовал Боря. «Еще раз повторяю– тебе и не надо понимать, ты веятель – вей и возвращай их обратно». Золотая искра пролетела сквозь летящий шар, осветила его изнутри, и наполненный светом он упал вниз, прошел сквозь мембрану и слился с извивающимися нитями. «Главное, не давай им уходить далеко. Чем дольше они тут парят сами по себе, тем больше удаляются от сути, концентрируют эго и даже иногда обретают личность. Тогда это уже работа для охотника».«Так как же мне это делать? Как оказаться здесь и веять? Представлять это в уме?» Хозяйка улыбнулась: «Все, что ты видишь –это просто схема, инструкция. А метод ты должен найти сам. Если соответствуешь должности. Помню, слова у тебя были волшебные, может, и тут помогут?» Внезапно, словно кто-то задернул штору на окне, перед Борей опять возник сон. Он смотрел на него, со стороны, замечая логические несоответствия, оборванные сюжеты, а потом проснулся.

Маша сидит, обняв ноги, положив подбородок на колени, рыжие волосы рассыпались по плечам.

– Он же нашел метод, да? И что это было?

Я тоже забираюсь на полку с ногами, прислоняюсь спиной к стене, смотрю на переплетение сетки в откидывающейся полке. Туда вложены какие-то рекламки и проспекты, цветастая полиграфия, предлагающая что-то купить – вещи, услуги и даже счастье. Я достаю из сетки бумажный лист, на картинке –море, пальма, девушка на шезлонге. И надпись летящими синими буквами: «Счастье достижимо!»–авиалинии.

– Что вы думаете о счастье? – показываю ей рекламу.

– Так странно, что вы об этом спрашиваете, – она проводит рукой по лбу, заправляет прядь волос за ухо. – Как раз сегодня я думала об этом и так погрузилась в мысли, что чуть не опоздала на поезд.

– О счастье? Удивительное совпадение.

– Я думала, что счастье, если подразумевать под этим словом те короткие мгновения, когда человек вдруг достигает пика душевного и эмоционального вместе, как вспышка изнутри, оно настолько озаряет, что границы исчезают. Я о том, что ограничивает каждого человека: мысли, поступки, личность,– это все словно стирается. И в этот момент человек становится равен бесконечности, и, наверное, равен Богу! – она улыбается. – Бум! И ты немножко, ненадолго, Бог!

– Бум! Бам! Бах!

–Да! – она улыбается. – Я думаю, это по-настоящему важное, может, единственно важное, что происходит с человеком в его жизни. Эти короткие мгновения. Я остановилась посреди улицы и думала, возможно ли их собрать вместе, объединить, сложить в общую картину или хотя бы сделать точками, через которые можно проложить вектор, путь!

– Хорошо, что вы не опоздали!

– А почему вы спросили про счастье?

– А счастье– это тот метод, который нашел Боря.

Смотрит серьезно:

– Мне начинает казаться, что это не совпадение… мои мысли… наша встреча. Всё не случайно, – задумывается, потом мотает головой.– Продолжайте, чем дальше, тем интереснее.

– В то время он постоянно думал о своем, отвечал невпопад. Словно все, что занимало нас до этого, отошло на задний план. Смотрел куда-то в сторону, иногда оглядывался, словно ожидал увидеть кого-то. Или вдруг будто прислушивался. Я переспрашивал, а он качал головой, отворачивался. Однажды мы шли по улице, договорившись после работы заглянуть в кафе. «Как продвигается твоя карьера веятеля? Работает ли волшебная мантра?»– словно в шутку спросил я. Боря дернулся, отвернулся, что-то пробормотал. Потом наморщился, как будто пытался разглядеть что-то в моем лице и не мог, ответил: «Потихоньку, нащупываю, пробую. А слова, они вообще не важны». Я настаивал, хотел его вывести на откровенный разговор, поинтересовался, что получается, как, в чем именно заключается процесс. Он шел, молчал, сжимал рукоятку сумки побелевшими пальцами, потом переложил ее в другую руку, снова сощурился и вдруг стал рассказывать. «Ничего, Сенька! Ничего бы у меня не получилось, если б она не помогла! В жизни сложно понять, кто ты и что можешь, а вот там сразу все ясно. Как мог я думать, что способен накопить истинно ценное? Мне же просто некуда его положить! Первое, что там осознал – я совсем никуда не годен. И стал ждать своего потустороннего увольнения, из-за несоответствия должности. Я ложился, закрывал глаза и пытался увидеть хоть что-то, раз за разом, и не видел ничего. Просто засыпал через некоторое время. И тогда, я стал представлять, крутить в голове то, что мне хотелось видеть. Воображать, что я там, где мне хочется оказаться. Тем летом, на мосту через лесную речку. Я мысленно приходил туда, набирал пригоршню камней на берегу, садился и кидал их в воду. Это все, на что я был способен. Пока в один раз я, рассматривая круги на воде, вдруг не увидел рядом со своей ногой её острую, поцарапанную ветками коленку. Она оказалась рядом, словно не было прошедших лет, засмеялась и спросила, долго ли еще я собираюсь играть в детские игры, а не выполнять важное задание, которое мне поручили. Ирка, она совсем не изменилась, точно такая девчонка, как я ее помню. И такая же настырная. Я пытался ей объяснить, что у меня не получается, и я не знаю, что делать, и мыслей нет никаких. А она схватила меня за руку, потащила, приговаривая, что, мол, это просто такая неизвестная игра. Словно играть в казаки-разбойники в первый раз. Что у каждой игры есть правила, надо их просто понять. Она кружилась на берегу, поддевала носками кед гальку и кидала ее в воду. «Смотри, что ты видишь?»– смеялась она. –«Это все где-то здесь! Тебе просто надо заметить!» Я стоял, озирался, на солнечные зайчики на поверхности воды, на поросшие мхом берега, на разноцветные камни на дне реки, и внезапно увидел их. То, чего там не могло, и должно было быть. Они лежали в русле, неглубоко под водой, похожие на черные стеклянные линзы, сгустки. Но когда я зашел в реку и взял одного из них в руки, он был словно плотное желе, колыхался на ладони, и, казалось, пытался спрыгнуть обратно в поток. «Ты нашел его!»–радостно завопила Ирка. – «Теперь развей!» Я стоял и смотрел на скопление непрозрачной темной густоты в своих руках, и не понимал, что надо сделать. «Я не умею», – наконец признался я. Она подошла, погладила сгусток пальцем: «Славный какой, блестящий, тепленький!»«Она называла это скверной», – припомнил я. Ирка покрутила пальцем у виска: –«Ну, ты и дурило! Не он скверна, а то, что в него проникло, помрачение, несчастье. И чтобы развеять это, тебе просто нужно сделать его счастливым». Я молчал, пыхтел, потом сел на мостки:«А как? Как я могу сделать счастливым это? Это же комок не знаю чего? Просто темное желе». Ирка наклонила голову, разглядывала меня, то ли сердилась, то ли злилась. Потом вздохнула устало и села рядом: «Как же ты прожил столько лет и не понял главного? Сделать кого-то счастливым, можно просто его любя. Полюби это “темное желе”, и скверна развеется». Я пошевелил сгусток, потыкал пальцем. «А как его можно полюбить? За что?» Ирка картинно закатила глаза: «Любят не за что-то, а просто так. Это тяжелый труд, но почетный. Уничтожить намного проще. Поэтому веятелей так мало, а охотников все больше и больше».

– Просто так... – повторяет вслед за мной Мария. – Да, это, наверное, всегда дар. То, что не выпросишь и не купишь. Она же научила его что делать?

– Ирка посоветовала ему попробовать по аналогии. Вспомнить, кого Борька любит, сконцентрироваться на этом чувстве, а потом просто направить его на сгусток. «Любовь– это поток, который рождается у тебя внутри. Луч, имеющий точку начала в твоем сердце, на что или кого он направлен, это не важно, просто приложение воли. И когда ты касаешься этим лучом чего угодно, оно начинает резонировать в ответ, излучать счастье. Это как музыка или, вернее, хоровое пение. Голоса сплетаются, поддерживают друг друга. Твоя любовь будет рождать его счастье, а его счастье вызывать эту любовь. Потому что невозможно не любить того, кого ты делаешь счастливым. Случается и параллельный процесс, когда вы начнете отражаться друг в друге, как два зеркала, поставленных напротив. И тогда образуется бесконечный замкнутый взаимный поток. Но здесь этого не надо. Скверна уходит при первых отсветах счастья. В этом работа веятеля».

– Резонанс! Какая интересная теория, – она накручивает волосы на палец. – Я никогда не думала об этом. Получается, что любовь и счастье словно два музыкальных инструмента? Играют одну мелодию, дополняя друг друга?

Я пожимаю плечами.

– Возможно. Борька сказал, что самое сложное было, понять, кого же он все-таки любил, вспомнить это чувство. А дальше все получилось очень просто. Он находил в реке темные сгустки, иногда большие, иногда маленькие, иногда несколько сразу, а бывало затишье, когда неделю, другую – ни одного. Но стоило направить на них тот поток, который он научился постоянно чувствовать и осознавать в себе, как темнота испарялась, легкий дымок поднимался вверх, капли становились все прозрачнее, пока не исчезали совсем. Так и сложилась его карьера веятеля.

Мария молчит, потом все-таки спрашивает.

– А любил он ее, да? Единственную?

– Да, – я смотрю на фонари в темноте, мелькающие за окном. – Думаю, я тоже любил ее. Мне было так тяжело слушать об этом их общении, где-то там, за гранью, куда я не мог проникнуть.

– Понимаю.

– Но, тем не менее, я не мог остановить свои расспросы. Так мне хотелось прикоснуться к этому, побыть там вместе с ними, поучаствовать в их диалоге. Каждый раз, как я видел его, то спрашивал, как она, что еще сказала. А он смотрел на свои руки, куда-то вдаль, а потом говорил быстро, не останавливаясь, словно переводил с лету что-то свое, без слов, на язык, ставший внезапно иностранным. Настолько не вмещалось и не обозначалось то, что было у него внутри словами.

– И что он говорил?

–Например: «Я жил так, словно умер давным-давно, и только смерть меня и оживила». И еще: «Я сказал ей, что не понимаю, как мог существовать без нее. И спросил, что мне теперь делать со всем этим?» Она ответила: «Найди меня! Я прихожу к тебе, значит, и ты можешь прийти ко мне». «Но как это сделать?»– не понимал я. «Так же, как и все остальное, веятель»– объясняла она. –«Через любовь, просто упади в ее поток, и она сама принесет тебя в нужную точку». Я спрашивал его, где он, этот поток? А он отвечал Иркиными словами: «Если представить, что человеческий мир –единый организм, то принято думать, что его кровь– это деньги. Но это просто недавняя мода. На самом деле– это любовь, так было всегда, и это никогда не изменится. Она везде, просто отпусти все и прыгай, хочешь, зажмурившись, а хочешь– с открытыми глазами. Я поймаю тебя с другой стороны».«Борька, что ты будешь делать?»– я смотрел на его осунувшееся бледное лицо. А он тер ладонью лоб, запускал пальцы в волосы: «Буду прыгать. Только вот не решил еще с Каменного или с Крымского.»

– Прыгать?! – Мария выпрямляется, глаза широко распахнулись. – Так третий раз– это он сам?

– Сам, – я киваю. – Не знаю, прав я был или нет. Но в тот раз мы с ним крупно поссорились,– я верчу в руках листовку про счастье, складываю из нее гармошку, потом сминаю в кулаке. – Почему-то не помню всех подробностей, память их сразу вытеснила куда-то на задний план. Я говорил, он слушал, наклонив голову. А потом развернулся и ушел. А я что-то кричал ему вслед. А потом, когда решил догнать, то уже не смог найти. Он перестал отвечать на звонки, приходить на работу, появляться дома. Куда может деться человек в таком большом городе? Просто завернуть в любой переулок и исчезнуть.

– И как же?! Что же? – она волнуется, не может подобрать слова.

– Чем он занимался всё время, что мы не общались, я узнал потом. В один день раздался звонок, и голос в трубке. Знаете, такие голоса, кажется, они все пропали вместе с черно-белым кино. Эта женщина говорила, а я будто слушал музыку у себя внутри, превратившись в резонирующий инструмент, пока кто-то рядом перебирает струны. Её звали Агния Львовна, так она и сказала сразу. Я даже не смог мысленно представить, кому может принадлежать такой голос в сочетании с таким именем. Она сказала:«Арсений, дорогой, приезжайте срочно. Борис в больнице». И словно читая стих, с выражением и интонациями, продиктовала адрес.

– И вы...

– Ну да, я сорвался сразу, машину остановил на улице, потом бегом. Сразу ее увидел, понял, что это она звонила. Очень пожилая женщина, старушка, не знаю, это хорошее слово? Волосы совсем белые, в толстой косе, и она на затылке так витиевато приколота. И глаза почти прозрачные, голубые-голубые. Встала мне навстречу, халат белый соскользнул на стул, подошла, за руки взяла, усадила рядом. «Борис прежде чем прыгнуть, попросил вам позвонить, да еще петь ему. Напугал меня очень!»– она вздохнула, замолчала. Но только я раскрыл рот спросить, она продолжила. «Сама все расскажу, по порядку. Только чуть позже. Я ему петь обещала, вот пою. Он без сознания, но врач разрешил мне в щелочку». Она встала, приоткрыла дверь палаты, и я услышал мелодию, словно кто-то заиграл на неизвестном мне музыкальном инструменте. Объемный, переливающийся звук наполнил комнату, отражаясь от стен. Я не сразу понял, что это она так поет. В тот момент, когда казалось, что эти густые волны сейчас хлынут в коридор и поплывут по этажам больницы, она замолчала, закрыла дверь. «С ним, пожалуй, все будет в порядке. Ударился о воду, но врач говорит, повезло, что только ребра сломал. Захлебнулся, тонул. Но там пост спасателей рядом, почти сразу его и вытащили».

– Господи!

– Да. Агния Львовна села рядом и стала рассказывать. Знаете, в отличие от меня, она не была удивлена Борькиной историей. Наоборот, сказала, что ею он ответил сразу на все вопросы, которые у нее были к жизни. Она называла его милым Борей, а меня –дорогим Арсением. Их знакомство и общение описала последовательно и вдумчиво. Помню, я смотрел в ее голубые прозрачные глаза, и мне казалось, что за ними находится кто-то устроенный идеально и четко, словно метроном или механические часы. Ничего лишнего, все совпадает и работает в унисон. Хотя, скорее, она действительно была музыкальным инструментом, способным создавать потрясающий глубокий звук, – я смотрю на Марию, понимает ли.

Она наклоняет голову, заправляет еще одну прядь за ухо.

– Красивая? Гармоничная?

– Да, эти слова тоже подходят. Она рассказала, что учит людей петь, что когда-то работала с профессиональными вокалистами, а как вышла на пенсию, стала заниматься с обычными людьми, такой творческий досуг. «Найти их звук и дать ему выйти наружу, для этого надо самому выйти наружу, открыться»,–вот как она это описывала. Каждое занятие они начинали с того, что открывали окно и пытались позвать кого-нибудь вдалеке, идущего по улице прохожего, так, чтоб он услышал оклик, несмотря на уличный шум. «Это похоже на выстрел из лука, но не стрелой, а голосом. Надо выбрать мишень, прицелится, натянуться внутри, зазвенеть, а потом – пуф, отпускаешь. И голос летит вперед, догоняет, проникает в человека, и тогда он оборачивается, ищет взглядом того, кто к нему прикоснулся, позвал»,–вот так, представляете? Борьку они заприметили сразу. Он почти всегда шел с работы мимо чугунной ограды, заросшей кустами, яркий красный рюкзак на плече, мы купили таких два, еще на третьем курсе. Его было видно издалека, как он поворачивал из парка на бульвар, как раз в тот момент, когда они собирались и начинали распевку. И все время, пока он шел вдоль здания, до светофора, где переходил на другую улицу, они звали его в распахнутом окне. «Такая трудная мишень, он утонул в чем-то своём. Как он мог услышать нас? Казалось, что он не слышит даже сам себя и мучительно ищет, пытаясь прислушаться»,– сказала она. Так и было. Однажды, в один из солнечных осенних дней, ученики «восстали», попросили ее изменить объект, выбрать кого-то другого, и тогда она позвала его сама. «Зажмурилась и увидела почему-то круглый светящийся шар, медленно пролетающий вдоль забора, и крикнула, прямо ему внутрь». И Борька услышал, он остановился, обернулся, никого не увидел, сделал еще пару шагов, потом обернулся снова, а затем стал смотреть на здание, заметил их, толпившихся в открытом окне, кивнул, прошел в ворота, по дорожке ко входу и открыл дверь. Через минуту он уже стоял в студии, смотрел ей в лицо. Она заговорила, представилась, а он сказал: «Мне кажется, мы знакомы, я видел Ваше лицо в зеркалах».«Не понимая о чем речь, я вдруг вспомнила его, как кого-то близкого, за именем – и лицом, поглядела в глаза и увидела родное. И ответила ему: «Это точно!» Так они и узнали друг друга. И он тоже стал ее учеником. «Для пения, надо становится звуком, волной. Как будто часть тебя превращается в поток. Самое трудное– вот этот момент трансформации, потом уже проще, волна сама знает, куда и как ей двигаться». У Борьки не получалось, и он спрашивал её о том, как начать, как выдать звук. «А ты кричи, так сильно, будто зовешь кого-то очень важного, и от того, услышит он тебя или нет, зависит абсолютно всё. И, главное– слушай что тебе ответят. Сильная и мощная волна всегда доходит до нужной точки, а потом возвращается к тебе измененная, наполненная». «А что кричать?»– уточнял он. «Слова не имеют значения, мы кричим “Ээээээй”, но ты можешь кричать то, что лучше чувствуешь». Боря кивнул, соглашаясь: «Да, слова не важны, это только форма, в которую мы наливаем энергию для своего удобства, не влияя на суть». И тогда он подошел к окну, распахнул его и закричал: «Ирааааааа!». Она рассказывала, что звук, получившийся у него, оказался таким сильным, что ей показалось, он ударил в ветви деревьев на бульваре, в спины прохожих, они растерянно озирались, перелетел улицу, поднял в воздух стаю голубей и ушел куда-то вверх, где только облака и самолеты. Он кричал её имя, вкладывая в это всю свою боль, и боль становилась силой. Как вы думаете, это и есть любовь?

Мария смотрит в темное окно, потом на желтых уточек на термосе и мне в лицо.

–Я не знаю. Мне 17 лет, я приехала в столицу из маленького города и учусь на первом курсе. Я еще не встретила никого, кого бы могла так звать. Но голоса в моей голове говорят, что любовь – это всегда больно. Что она убирает границу между нами и теми, кого мы любим, и окружающим миром, в итоге он становится слишком близко. А это само по себе ужасно и больно, чувствовать его вибрации так сильно.

– И ничего не понимать при этом?

–Да, – она крутит кольца на пальцах.– Он услышал её ответ?

– Я думаю, да, иначе он бы не прыгнул. Сначала я думал, что он хотел закончить свою жизнь, от отчаяния. Но теперь, когда я размышлял об этом долго, то понял, что это был продуманный и спланированный ход. Он выбрал мост нужной высоты, рядом со спасателями, сделал это на глазах у Агнии Львовны, зная, что она позовет на помощь. Он собрался не умирать, а войти в поток так, чтобы Ирка подхватила его с другой стороны. И так, чтобы в итоге остаться в живых.

– У него получилось? – в ее глазах пляшут огоньки.

– Да. Борька лежал в больнице всего несколько дней. Я приходил, приносил ему осенние яблоки из университетского сада. Он улыбался и грыз их, но молчал. А потом исчез, просто встал, собрался, и ушел… Насовсем. Больше я его не видел.

– Как, вот так? Ничего не пояснив? – она смотрит с испугом.

– Он оставил мне письмо, – я открываю свою сумку, достаю ежедневник, перелистываю страницы и протягиваю ей сложенные бумажные листы. – Вот, читайте.

Она берет их, смотрит мне в лицо, разворачивает.

–Можно?

– Да, конечно, это ведь конец моей истории. Я знаю то, что там написано почти наизусть, но, наверное, не понимаю и половины. И пока вы читаете, подымлю.

Она кивает. Я выхожу в коридор, закрываю за собой дверь, смотрю в окно, держась за гладкий, отшлифованный множеством рук поручень. Потом иду в тамбур, курю. Выдыхаемый мною дым втягивает в дверь между вагонами. Я открываю ее и иду дальше, в сторону головы поезда. Один спящий вагон за другим, череда закрытых дверей, тишина. А потом веселый гудящий плацкарт, в первом вагоне едут студенты, весь проход завален разноцветными рюкзаками, кругом смех, голоса. Кто-то поет о лете и солнце, подыгрывая себе на гитаре. Сидящие рядом и стоящие в проходе в разнобой подпевают, вопрошая о встрече «где, в каких краях, встретимся с тобою».

«Борька, Борька! Где же мы встретимся с тобой?»

В следующем вагоне тихо, на вешалках одинаковая синяя форма с погонами «К»– курсанты. Они тихо беседуют, сидя на полках друг напротив друга. Я иду вперед, кто-то меня окликает:

– Эй, девчонки-то в том вагоне симпатичные есть?

Улыбаюсь, киваю. Прохожу еще вагоны, потом вагон-ресторан, заказываю кофе, выпиваю его. Смотрю в окно, на мелькающие полустанки, силуэты людей под редкими фонарями.

«Где ты сейчас, Боря? С ней?»

Я потерялся во времени, блуждая по поезду. Возвращаюсь в купе через час или больше. Верхний свет погашен, горит одна лампа в моем изголовье. Мария спит, копна рыжих кудрей на подушке, свернулась в клубочек под одеялом и пальто сверху. Борькино письмо лежит на столе, белые страницы. Я ложусь, стараясь не шуметь, слушаю мерный стук колес, беру листы и еще раз пробегаю глазами по строчкам, в которые он сложил то, что хотел мне сказать на прощание.

«Сеня, пройдя этими странными путями, я лишился слов. То, что я хочу тебе оставить, трудно достать из них, скорее, можно запутаться, но никакого другого способа нет. Я стою в начале нового пути, он затягивает меня так сильно, что этому невозможно противиться. Я уже двигаюсь туда, вперед, где ждет меня она. И тебя. Когда ты придешь, мы встретим тебя вместе. Главное– сумей найти дорогу.

Теперь про мой третий раз. Знаешь, смерть– это дверь. Будет она для тебя выходом, входом, выдохом или вдохом –зависит от тебя. Выбери это сам. Потому что если ты не выберешь, это сделают за тебя, ты же помнишь, кто и как. В этот раз я выбрал просто дверь к Ире, но это оказался проход совсем в другие обстоятельства. Я прыгнул, позвал ее так сильно, как мог, влетел в воду и протянул к ней руки и всего себя. И она меня подхватила, потянула, повлекла, словно протаскивая сквозь густую толщу, а потом через плотные коридоры. У нее было много рук, я видел их, они облепили меня всего и тянули, тянули, тянули. И я помогал им всем своим существом, выкручиваясь, протискиваясь, отталкиваясь от сжимающейся вокруг плотности. Внезапно все стало кружиться, сложилось в поток, завертелось, и я увидел перед собой воронку гигантского водоворота. Он словно был налит в необъятную бескрайнюю чашу, а я стоял на самом краю и видел одновременно и бесконечную бездну и зеркальную поверхность. Руки, державшие меня, исчезли, мне надо было сделать выбор. И я снова прыгнул, в это живое зеркало. Я вращался вместе с потоком, круг за кругом, все быстрее и быстрее приближаясь к его центру, к самой воронке, пока не оказался внутри. Она словно бы проглотила меня, и я уже спускался вниз, по невидимой спирали. Виток за витком. В жидком зеркале вокруг я видел лица, которые у меня были когда-то, видел тебя и множество твоих лиц, и видел Ирку и все ее облики. И остальных. Никто и ничто в нашей жизни не случайно. Каждый из нас как музыкальный инструмент, играющий свою партию в большом оркестре, дающий свои ноты, свою тему в какую-то грандиозную музыку, по сути, являющуюся этим миром. Всем, что мы видим вокруг и не видим тоже. Мы волны, бесконечно вырисовывающие свой собственный узор. И, в отличие от лица, он никогда не меняется. Я упал на дно этой чаши, которого нет, и там оказалась еще одна дверь. Проход, в который меня зашвырнуло, закрутив и подбросив. Я оказался на ровной поверхности, простирающейся во все стороны без конца и края, и она была словно бы отлита из прозрачного стекла. Оглядевшись, я заметил невдалеке большое раскидистое дерево. Его толстые корни уходили глубоко вниз, ветвились там, питаясь от неизвестных источников, а ветви нависали над моей головой. На концах ветвей искрились капли разного размера и цвета. И я вдруг вспомнил, что это дерево моё, и точно знал, что с ним делать. Я открывал внутри самого себя двери, о которых давно позабыл, и наполнял их этим радужным нектаром. И в тот момент, когда все мое содержимое стало переливающимся и прозрачным, а я превратился лишь в тонкую оболочку, мембрану, удерживающую капли вместе, в определенной форме, я увидел их. Силуэты вдоль линии горизонта, они шли мне навстречу, и я слышал каждого из них, узнавал и вспоминал. Хотя это невозможно забыть, мы знаем друг друга от начал времен и навсегда. Я рванулся к ним навстречу, стеклянная равнина и дерево остались позади. Я смотрел на множество кубиков разного цвета, соединенных тонкими светящимися нитями, скрученных в спираль, а потом плотно собранных и уложенных слоями, как кирпичи, ткань и начинка мира. Яркая живая оболочка, мембрана, замкнутая сама на себе, но при этом переливающаяся из сосуда в сосуд, сквозь нас всех одновременно и безостановочно. Я заметил в одном из рядов пропуск, и услышал, как они зовут меня: «Займи свое место! Нам не хватает тебя!» И увидел себя как полупрозрачный зеленый куб, покрытый тонкой вязью букв. «Контракт! У меня контракт!»–ответил я им. А они засмеялись: «Нет никаких контрактов, кроме этого! Займи свое место! Будь с нами!» Буквы стали выцветать, осыпаться, словно старая краска. У куба не было поверхности, где бы они могли удержаться. Но в последних исчезающих строчках я прочел, что нет разницы, где быть– это только личный выбор. И я крикнул это им. А они пропели: «Но и других путей для нас тоже нет!» И тут я увидел вот этот, другой путь и сказал им: «Назад! Я вернусь назад!» «Если ты найдешь дорогу...»– ответили они. Я развернулся, чтобы идти обратно, но там не было никаких других путей– в этом они были правы. И тогда я зашел внутрь самого себя. В этот зеленый, переливающийся куб. Увидел его грани изнутри, одна из них– стеклянная равнина с деревом посередине, другая – запутанный лабиринт, лежащий у моих ног, а за ним, дальше, на следующей грани– знакомые песчаные дюны, поросшие голубой травой, и краешек моря. Мне надо было именно туда. Я вошел в лабиринт и двинулся вперед, вдоль его одинаковых стен, разветвленных поворотов. Через некоторое время я потерял чувство направления, перестал понимать, в какую сторону мне двигаться, но одновременно осознал, что хожу по нему, не переставая, всегда. Это одна из моих нот, направляющая и ограничивающая одновременно. Я подошел к стене лабиринта и разглядел, что вся она сложена словно бы из мелких золотых знаков неизвестного языка. Единственный контракт, который есть у нас всех. Я наклонялся ближе и ближе к этим знакам, пытаясь их прочесть, и вдруг озарение! Между ними пустота, что эти значки не могут удержать даже пылинку. Они просто символы написанные пустотой на пустоте. И тогда я шагнул прямо в стену, в толщу этого многостраничного контракта, выписанного мне еще в начале времен. А я до сих пор не прочитал даже малой его части. Что же в нем было важнее всего? Что поможет мне найти дорогу к дюнам? Я огляделся и заметил тонкую красную нитку, она вилась вокруг букв, петляла, обвивала мои ноги, ползла по груди, шее и ныряла в ухо. Я прислушался к ней и различил голос. Сначала еле слышно, а потом, когда я сконцентрировал свое внимание, все громче и чище. Это пела для меня Агния. Она действительно стала огнем, я пошел по этой нити, как вдоль горящего бикфордова шнура, зная, что будет в конце. «Бум! Бам! Бах!» Металлические ворота, ошметки бетона– все взлетело в воздух,– а я оказался босыми ногами в теплом песке. Пошевелил пальцами, почувствовал теплый ветер, склоняющий голубую траву.

Я поднялся на дюну, огляделся вокруг и спустился к морю. Широкий пляж со светлым, почти белым, песком, темные, теплые волны. Я зашел в воду по колено и почувствовал, как они меня толкнули. Да, надо было идти дальше. Невдалеке на пляже играли дети, очень много детей, словно кто-то привез сразу целый пионерский лагерь отдохнуть на берегу. Шум, крик, веселье и озорные игры. Я подошел ближе к ним, остановился посмотреть. Среди них были и совсем крошечные карапузы, и подростки. Девочка с двумя косичками того возраста, в котором я запомнил Ирку, пробегала мимо за мячом. Кинула на меня веселый взгляд, дунула на прядь волос, упавшую на глаза. «Вы, наверное, в город идете? Это там!»– махнула рукой, и я увидел тропинку, бегущую вдоль дюн, и дальше, между ними, куда-то вверх. Улыбнулся ей в ответ:«Спасибо!» – двинулся вперед. В город, так в город. Я вновь поднялся на дюны, пошел между ними. Тропка превратилась в дорожку, выложенную желтыми камнями, поднялась вверх на холм и нырнула в полосу леса. Я шел в тени огромных деревьев, слушая звонкое пение птиц. Вокруг росла густая трава, и в ней белые цветы, похожие на россыпь маленьких звезд. Я дотронулся до них, потревожил, и вверх взмыли сотни голубых мотыльков. Целое облако маленьких бабочек порхало вокруг меня. Они садились мне на руки, плечи, голову и взлетали вновь. И я кружился вместе с ними, танцуя на этой дорожке. А потом деревья расступились, и я оказался на опушке. Округлые зеленые спины холмов, и за ними уже были видны золотые крыши и башни города. И я узнал и вспомнил его в тот момент. И даже не представляю, как я вообще мог его забыть. И побежал ему навстречу, с холма на холм и по тропинке вниз, на мост через реку, а потом между двух светлых башен всегда распахнутых ворот, прямо на улицу, вымощенную желтыми камнями. Я помнил эти улицы, всегда светлые, золотые окна, в которых отражается солнце и отшлифованные до зеркального блеска крыши, где по голубому небу плывут облака. Навстречу мне шла она, такая, как я ее помнил всегда, но при этом другая, взрослая. Рассмеялась, взяла меня за руку.

– Боря!

– Ира!

– Теперь ты знаешь дорогу.

– Знаю.

– Вспомнил?

– Вспомнил!

Я действительно вспомнил все. Но об этом не надо рассказывать, каждый должен это сделать сам. Но ты обязательно найди свою дорогу туда и к нам. На этом все, проснувшись в больнице, я увидел голубые глаза Агнии. «Я пела тебе два дня». «Я слышал, спасибо Вам!»«Как ты, милый Боря?»– спросила она. Я ответил: «Теперь я полностью свободен». Больше мне нечего написать и тебе.

Я складываю листы, убираю под подушку. Закрываю глаза и, прежде чем заснуть, про себя повторяю: «Полностью свободен... что же это значит? И что же мне делать теперь?» Стук колес в ответ. Я проваливаюсь в глубокий сон, совсем без сновидений и словно бы сразу опять слышу стук. На этот раз в дверь.

– Санкт-Петербург через тридцать минут!

Это проводница. Я сажусь, приглаживаю волосы, выглядываю в окно, там пригороды. Потом вдруг вспоминаю все и мою попутчицу. Она вышла ночью, в Вышнем Волочке. Не стала меня будить и прощаться. Жаль. Я одеваюсь, натягиваю ботинки, встаю и вдруг вижу на столе ее украшение из тех орехов и вырванную из тетрадки в клетку страничку, синие строчки.

«Дорогой Арсений, можно я назову вас так? Потому что за эти несколько часов вы действительно стали мне дороги. Не прощаюсь, а пишу “До свидания”. И я уверена, что оно случится. Я знаю, вы хотите найти их и волшебный город, и дарю вам свои чилимы. Моих орехов хватит, чтобы рассчитаться за пропуск на тот пляж, с избытком. Вам остается только найти вход. Думаю, Боря дал вам очень много ориентиров, и это совсем не трудно. А наставники в моей голове говорят: “Совсем необязательно умирать, чтобы попасть туда”. И что этот проход не в “где”, а в “когда”. Ровно в том моменте, когда вы сами решите открыть эту дверь. Мария».

## Игра в песочнице.

Она шла по аллее, вперед, в надвигающийся сумрак, в зажигающиеся фонари. Лица людей плыли навстречу, и она перебирала их, как песчинки, в поисках одного, самого нужного.

«Нет, не это и не это. Но ведь где-то близко».

Маленькая девочка с большим псом на поводке. Она оглянулась еще раз, посмотрела на компанию молодежи, весело и громко беседующую за кустами. Потом на одиноких прохожих, идущих через парк от автобусной остановки.

«Нет, не то».

«Она всегда идет по самой грани. Проскальзывает по краю моего видения. Но ее надо найти».

Девочка присела на скамейку, привязала поводок к чугунной завитушке, сняла с плеча розовую пушистую сумку, открыла ее, заглянула внутрь. Пес внимательно следил за ее движениями, и отпрянул, когда она достала и поставила рядом с собой старый, перемотанный зеленой изолентой метроном. Когда же вслед за ним на скамейку легли карманные часы на затертой цепочке и без стекла, он заскулил.

– Ну-ну-ну, – пропела она ободряюще, бросив на него взгляд. – Не так это и страшно. А иногда просто необходимо.

Она включила метроном, прислушалась к мерному звуку, а затем завела часы. На несколько мгновений девочка застыла, как скульптура, закрыв глаза и слушая правым ухом щелчки металлической палочки, а левым – тихое тиканье секундной стрелки. Эти звуки проникали в ее голову с двух сторон, пока не встретились посередине и не закружились в своем особом танце. Она распахнула глаза. Заметила как капля слюны, вытекающая из брылей старого пса, полетела вниз, медленно, еще медленнее, и, вдруг, замерла в полете. Так же, как ворона около своего гнезда на березе, так же, как шумная компания в кустах. Все вокруг остановилось, замерло, превратилось в неподвижную картинку. Даже свет фонарей, отражающийся от ее рук, отбрасывавший тень на скамейку, оставался неподвижен. Девочка встала, стряхнула отблески, посмотрела на неподвижные тени и пошла вперед.

Случайные прохожие, застывшие на ходу. За ними – взъерошенный мужчина с коляской, сжимающий газету в руке.

«Не то».

Компания мальчишек: один бросил вверх зеленый мяч, остальные, задрав головы, смотрят.

«Снова не то».

Мужчина в белом костюме с пуделем, стриженным по старинной цирковой моде.

«Так-так, теплее».

Две старушки в одинаковых синих юбках, с платками в цветочек на головах и с пакетами в руках. Полный пакет апельсинов и полный пакет бананов.

«Еще теплее».

Яркая блондинка на шпильках и в красном платье. Свет фонарей на белозубой улыбке.

«Очень тепло. Она всегда прячется от меня за этими странными фигурами. Специально?»

Девочка прошла дальше, посмотрела в сгустившуюся под деревьями тень. Парочка влюбленных, страстные объятия, застывший поцелуй, рука мужчины с растопыренными пальцами, будто он хочет схватить возлюбленную всю сразу, без остатка.

«Горячо!»

И за ними, на тонкой тропинке, – невысокая фигура в малоприметной темной куртке, джинсах и кроссовках.

«Она!»

Девочка подошла совсем близко. Заглянула в лицо. Такие знакомые скулы, пряди волос за ушами и глаза. Больше всего остального она помнила эти глаза, много раз смотревшие на нее, всегда ускользающие в итоге, но затем появляющиеся вновь, на новом лице, в другом теле. Их ироничное выражение, словно бы они говорили: «Ну что, Лу, ты опять не успела. Опоздала. Ты так ничего и не поняла».

Девочка дотронулась до ее волос, взяла за руку.

– Приведи меня туда. Я знаю, это сможешь только ты.

За ее спиной взметнулись две большие тени. Лу замерла.

– Все пытаешься их уговорить? И все никак не выходит, а? – спросила первая тень.

– Да, – кивнула девочка.

– Мы могли бы стереть ее из реальности прямо сейчас, – произнесла вторая тень.

– Могли бы, – согласилась Лу. – Но она вернется снова. Всегда возвращается. Возникнет из ниоткуда. И мы так и не узнаем...

– Что? – тень пожала плечами.

– Так мы не узнаем ничего. Мы же уже пробовали. Они всегда просачиваются обратно.

– Делают процесс непредсказуемым! – тень наполнилась сверкающими искрами.

– Путаются под ногами, мешаются! – вторая, наоборот, стала похожа на глубокое темное зеркало.

Они склонились и тоже заглянули в лицо застывшей на тропинке девушки.

– Да, – согласилась Лу, – Они путают знаки, превращают воду в вино, воскрешают мертвых, изменяют мир, как хотят, как решили. Но ведь так интереснее.

– Неспокойнее, – покачала головой первая тень.

– Они не дают нормально работать, – согласилась с ней вторая.

Девочка пожала плечами.

– Так дайте работу им. Специальную, именно для них. Сестры?

У теней появились лица, знакомые Лу с тех пор, как она себя помнила. Она глядела на их тонкие черты и сияющие глаза. Тени были просто покровом, скрывающим совсем других существ. Первая сестра закатила глаза.

– Они берут контракты, а потом превращают прямой путь в извилистый, трагедию – в комедию, детектив – в любовный роман, да-да-да, и воду – в вино. Тоже!

Вторая закивала.

– Зачем? Почему? Мы не можем понять.

Лу улыбнулась им.

– Эти капли изначального, обретшие свою судьбу, свой путь и свое, видите ли, особое мнение.

– Оно не совпадает с нашим.

Лу вздохнула.

– Мы заперли все двери, они стали залезать в окна.

– Мы заколотили окна, они стали просачивается в щели.

– Они волшебники, – согласилась девочка. – А вы где-то ошибаетесь. Совсем чуть-чуть, но им этого достаточно.

– В наших расчетах нет ошибок. Им не место в этом мире.

– Но что-то манит их сюда, зачем они возвращаются? Ты их Страж, ответь.

– Я не знаю, пока. – Лу провела пальцами по щеке застывшей перед ними девушки. – Я думаю это то, что всегда лежало у нас перед глазами, но мы не можем увидеть за очевидностью нашего непонимания. Но я хочу это увидеть, это ли не постижение сути?

– Потеря времени.

– Потеря себя.

Девочка обернулась к сестрам, но тени снова сомкнулись и превратились в два сгустка искрящейся пустоты.

– Невозможно найти новое, если для него нет в тебе места. Сначала надо потерять что-то старое.

Искр стало больше, они вылетали наружу, отрывались и уносились вверх.

– Очень сомнительно.

– И очень странно.

– Я иду за ней, – Лу взяла девушку под локоть.

– Но сестра... – первая тень покачала головой, потом всплеснула появившимися крыльями и, недоговорив, вспорхнула и умчалась в вечернее небо. А ее тень померкла, превратилась в туман, впиталась в землю.

– Ты свободна в своих решениях, – произнесла вторая тень.

– Я хочу понять.

– Ты имеешь право пытаться. Но ты Страж. И мы не просто пришли поболтать. Что происходит в твоей песочнице, сестра? Кто-то опять просочился через твои пальцы?

Лу нахмурилась, стала рассматривать кончики своих туфель.

– Да.

– Двое? Трое?

– Трое.

Тень помолчала, потом переспросила шепотом.

– Много, это много. А остальные?

Девочка посмотрела на разлетающиеся в темном сгустке искры.

– Остальные сидят на поводке.

– На поводке я вижу только одного. И он до сих пор способен быть сильнее твоей магии.

Лу обернулась к оставленному псу. Каким-то образом он смог преодолеть остановленное время и теперь не сидел на траве, а запрыгнул на скамейку и лежал на ней.

– Пусть, земля холодная, а он старенький, почки больные.

Внутри тени снова появилось прекрасное лицо. Оно смеялось, звонко и громко.

– Почки!? – сестра посмотрела на собаку. – Как сейчас говорят, ты сделала мой день. Ну, или хотя бы вечер.

Лу выдавила из себя кислую улыбку.

– Это просто старый пес.

– Я вижу. А остальные?

– У них поводки немного длиннее, но прочные.

– Хорошо, если так, – она поглядела на Лу с улыбкой. А потом тень наполнилась густым звездопадом, замерцала ярко-желтым и рассыпалась золотым фейерверком.

Лу еще раз внимательно посмотрела на застывшую девушку, заметила ее руку, плотно сжатую в кулак.

– Ты, правда, думаешь, что от меня можно что-то утаить?

Девочка повернулась и пошла обратно, к скамейке и сидящему на ней псу. Она положила ладонь ему на голову.

– Ну, а что скажешь ты?

Собака дернулась, поджатые задние лапы выпрямились. Нос взлетел вверх, брыли затряслись, и взгляд пса начал блуждать по первым звездам, показавшимся на темнеющем небе.

– О, звенящая бесконечность, ты прикасаешься ко мне! Моя звездочка!

Лу усмехнулась.

– Ага, это я. Кто еще? Ты помнишь выход?

Его морда на мгновение вдруг стала похожа на лицо, то, которое было у него когда-то, и то, которое она помнила очень хорошо.

– Вход един с выходом. Это лишь ракурс, с которого один я и другой я смотрим на врата.

– Что это значит? – Лу заглянула в блестящие черные глаза. Но перед ней опять сидел старый пес. Он вильнул хвостом.

– У тебя не найдется сосиски? Или хотя бы кусочек ливерной колбасы-ы-ы-ы, – он заскулил.

Девочка вздохнула, поднесла к его носу пальцы.

– Чувствуешь ее запах? След! Будет тебе сосиска! – она остановила маятник и сунула в сумку часы и метроном. Первыми появились звуки, потом движение, и мир снова ожил.

Собака спрыгнула со скамейки и потянула ее в глубину парка. Несколько быстрых шагов, Лу и ее пес скрылись в темноте.

***

Лина сжала кулак плотнее. Что-то случилось, какое-то дуновение прошло рядом с ней, оставив едва уловимый запах и ощущение прикосновения. Она поправила волосы, дотронулась до своей щеки, пошла вперед. «Неважно, главное – на месте», – она почувствовала под пальцами острые выросты. Оглянулась, положила артефакт в карман. По дорожке она вышла на темную аллею, с неработающими фонарями, быстрым шагом подошла к выходу из парка. За ним был пруд с уснувшими утками, она почти пробежала вдоль берега. Бесшумной тенью проскользнула между домов, стоящих на краю леса, обогнула ряды гаражей, обнесенных бетонной стеной с колючей проволокой сверху. И вот она – узкая тропинка в яблоневом саду. Кривые черные силуэты старых деревьев и запах зрелых яблок, уже опавших и лежащих на земле. Она вдохнула его, двинулась вперед, в темноту леса, по асфальтной дорожке. Спустилась вниз, к березовой роще. Асфальт закончился, и дальше шла посыпанная гравием широкая тропа. Восходящая луна освещала светлые стволы, делая их серебряными. Быстрее, стволы замелькали, она побежала вперед. Мост через узкую лесную речку, на нем она остановилась, посмотрела на лунную дорожку в тихо журчащей воде.

Лина свернула с тропинки и пошла вдоль реки, вверх по течению. Большие камни, заросшие мхом, перемежались с поваленными деревьями и зарослями кустарника. Несколько раз ей пришлось включить телефон и посветить, чтобы пробраться вперед. Рельеф изменился, теперь надо было подниматься вверх, все выше и выше. Река стала узким и звонким ручьем с обилием маленьких водопадов. Еще выше, плоские камни были похожи на ступеньки, она шагала по ним вперед. Луна поднялась уже высоко, осветила лес и превратила ручей в извивающуюся в камнях серебряную змею.

Наконец – широкая поляна, она вышла на нее, огляделась. Вот он – круглая заводь в камнях – родник и исток. Лина подошла, присела, склонилась над водой, дотронулась до нее губами и тихо позвала. Теперь надо ждать. Метод призыва духа воды она нашла случайно, в длинной ветви комментариев на одном из мистических форумов интернета. И это сработало, иногда он приходил сразу, а иногда его путь был далек и около источника, в ожидании, можно было провести несколько часов. Но сейчас он ждал её. Лучи света словно сгустились на дне родника в небольшую тень, она стремительно, словно рыба, вынырнула на поверхность, и на камне напротив нее оказался Хозяин Вод. Полупрозрачная, наполненная всплесками и движением фигура серебрилась в свете луны. Он быстро стал плотным и похожим на маленького изящного человечка, в длинном плаще из водяных струй.

– Нашла?!

– Да! – Лина вынула из кармана артефакт и протянула ему.

Хозяин вод взял в руки черных орех, погладил острые шипы.

– Только один? По нынешним временам это очень мало.

Волшебница вскинула брови:

– Я прочитала кучу форумов и смоталась за ним аж в само Конаково. Ты хоть знаешь, где это? Там все дороги битыми тарелками усыпаны, и дачники вокруг, не так-то просто пройти «нагой и беззащитной». А потом я облазила весь залив и нашла только один, да и то, потому что наступила на него случайно. Какие дурацкие условия ты придумал! Проще было купить, мешок таких!

– В купленном не будет силы.

– Зачем он тебе вообще?

Хозяин Вод бережно опустил орех в ручей.

– Считай, что он мой дальний родственник, – он улыбнулся своим мыслям. – Итак, ты хотела, чтобы я тебе погадал? Цыганки не нашла?

Лина кивнула.

– Где по нынешним временам, – она хитро прищурилась, делая акцент на «времена», – найдешь правильную цыганку? А память воды никто не отменял.

– Верно! – он взмахнул руками, струи воды, стекавшие с него, взмыли вверх, закружились над его головой, подобно зонту. Распались на множество капель, образовали блестящий полог над их головами. Каждая из капель отражала в себе полную луну, что делало их похожими на россыпь парящих жемчужин. Лина заметила, как длинные волосы Хозяина Вод превратились в тонких змей, поднялись, зашипели, стали извиваться вокруг его лица, прекрасного и совсем не человеческого. Он опять стал полупрозрачным, тонкой оболочкой наполненной водой и дирижирующей ей одновременно. Хозяин Вод опустил руки, капли упали вниз и сам он, превратившись в поток, слился с родником.

– Ну что? – спросила Лина у водной глади, наклонившись к ней.

– Ты не можешь найти свою память, потому что заперла ее на замок! – раздался его шепот над водой. – А ключ спрятала в колодец, кинула на самое дно. А где колодец, забыла, чтобы сохранить свой секрет.

Она вздохнула.

– Угу. А конкретнее?

– За конкретнее ты не заплатила. Вода отдает тебе ровно столько, сколько ты принесла. Могу сказать, что твой колодец – это человек. Смешно придумано.

– Человек? – Лина резко села. Это было хоть что-то. – А что за человек?

– Не знаю... – голос Хозяина Вод долетал еще слышно, издалека. – Люди все на одно лицо. Но этот человек где-то в самом начале.

– В начале чего?!

– В начале тебя...

– В начале меня?

Но он уже ушел и не отвечал.

– В начале меня, – повторила она. – Попробую понять, что же это значит.

**********

Лу следовала за псом по лесным тропинкам. «Где-то здесь, где-то здесь! Я же чувствую ее, но не могу увидеть! Куда она делась?» Лина прямо у нее на глазах свернула куда-то и вдруг перестала быть видна. Лу пошла по тропинке вперед, потом вернулась, повернула на другую, на следующую.

– Нет! Пропала! Ищи след! – закричала она собаке.

Пес замер, повел носом по воздуху, громко завыл.

«Потерял! Он его потерял. Я ее потеряла!» – Лу стало страшно. «Неужели снова?» – она вспомнила тот резкий удар, будто внутри нее проделали огромную дыру, в тот момент, когда из мира вдруг исчез один из ее подопечных. Девочка положила руку себе на грудь, вздохнула.

«Нет, вроде нет. Она просто спряталась. Но еще здесь, со мной. Надо проверить!»

Она побежала вперед, к просвету между деревьями, к огням высоких домов спальных районов. Теперь пес еле успевал за ней, загребая лапами. На опушке леса луна освещала детскую площадку. Лу встала посередине и огляделась.

«Где же? Должна быть здесь!»

Качели высокие и широкие, а напротив – поменьше, для малышей, две горки, еще одни качели, вырезанные из стволов фигуры животных в ряд: «Как древнее капище». И вот за ними она, под большим деревянным зонтиком, раскрашенным горошком – песочница.

Лу привязала пса к бревну, он вздохнул и сел на влажную ночную траву. Но она уже спешила к песочнице, на ходу расстегивая сумку, доставая бархатный мешочек. Развязала шнурок и одним взмахом высыпала все содержимое в песок. Разноцветные стеклянные кубики, похожие на кости, но без точек. Они упали, некоторые на грани, некоторые встали ровно – образовался рисунок из кубиков, неровностей песка, следов на нем. Яркий, малиново-розовый кубик лежал на самом кончике отпечатка детского ботинка.

«Здесь! Она все еще здесь. Куда-то идет. Что-то ищет». – Лу наклонилась, почти положив голову на землю, посмотрела, как свет луну проходит через прозрачные грани.

– Ищешь ли ты тоже, что и я? Или мне это только кажется?

Она бросила взгляд на остальные кубики. Как мало их осталось. Но пока все на своих местах.

– Хорошо.

Девочка собрала их обратно в мешочек, подержала в руках розовый.

– Я найду тебя, ты не сможешь прятаться долго.

И вдруг она услышала зов, иногда он казался ей музыкой, начинающей звенеть внутри, иногда вибрацией, раскачивающей ее как маятник. Сейчас зов резко вытряхнул ее из тела десятилетней девочки, в котором она пребывала.

Лу взмыла в небо: исчезло платье, туфли, пальто и шарф, потом ноги, руки, волосы, тело. И вот, превратившись в комету, сохранив только свое лицо, утончившееся и засиявшее, она вернулась к своему истинному я. Она ощутила свою ширину, сверкающих хвост развернулся, рассыпался на множество тонких нитей. Она ощутила свою глубину, словно одновременно была и рыбой на поверхности океана, выскакивающей из воды проявленного под серебряной луной, и рыбой во всей толще и плотности вод, вниз, еще ниже и даже на дне самой глубокой впадины, где нет уже ни светил, ни их света, ни даже самой воды. Только густая сеть символов, рассказывающих об этом мире, о том, что в нем происходит, происходило, будет происходить и могло бы произойти, но не случилось.

Нити ее хвоста, заполнили собой все пространство вокруг, и вдруг, это всегда ощущалось как неожиданность – легкая щекотка, ток, пробежавший по ней. Ее хвост встретился и сплелся с хвостами ее сестер. Теперь она чувствовала каждую из них, как играющие вокруг нее потоки, слышала их музыку. Словно сияющая новогодняя гирлянда, они соединились друг с другом, образовав замкнутую сеть, разноцветный сияющий контур. Лу видела, как вспыхивают сестры – зеленый, фиолетовый, красный или вот там, коричнево-янтарный, теплый. Это их песни, которые они поют друг для друга, хором излучая свою волну, свой свет. И еще она видела множество прекрасных лиц, тонкие красивые черты, полупрозрачные, мерцающие, живые. Она ощутила восторг единения и ощутила всех их сразу, а они смотрели на нее.

Лу заметила внутри себя холодный ветер. «Ну что же, крещендо закончилось, теперь, в ритме вальса – разбор полетов. Или сейчас это уже больше похоже на рэп?» Пространство наполнилось репликами, она слышала всех сразу – рассказы, смех, ожившие картинки, чье-то ворчание вдалеке, все как всегда об одном, о работе.

И вдруг, прямое обращение:

– Пусть Страж скажет нам свое слово. Лу!

Они все разом повернули свои лица к ней. Её волна поднялась, и Лу загорелась, словно ярко-голубой салют.

– Мы защита и мы тюрьма, – начала она.

– Она всё о своем!

– Ты снова чуть не упустила одного из них!

– Мы бежим и к центру и от него в один и тот же момент, и только так остаемся на месте, – продолжила Лу.

– Это наша работа! – много голосов унисон.

– Это наша судьба!

– Это наш смысл!

Лу приготовилась к потоку эмоций, что-то сжалось внутри нее в маленький небесного цвета комочек.

– А если оставить это место? Не выйти на работу? – прошептала она.

– Нет! Невозможно!

– Нет! Ни за что!

– Нет! Никогда!

Ее окружили голоса и всполохи.

– Мы созданы для этого! Каждая на своем месте!

Лу зажмурилась и добавила:

– Ничто не рухнет, если кто-то не выйдет на свою работу.

Ей показалось, что они направили совместный разряд к ней, и он побежал по нитям хвоста, и окружил лицо пляшущими молниями.

– Еще как рухнет! – это сказала Черная.

Лу засияла сильнее. Без Черной рухнет, наверняка, но:

– Откуда ты знаешь, сестра? Пробовала?

– Не нужно пробовать, чтобы понимать очевидное.

– Для нас нет выхода, мы навсегда тут, – это прозвенела Зеленая.

– А вы искали? Выход? – Лу спросила сразу у всех. В ответ тишина. – Я уверена, они знают выход и уходят.

– Они?

– Те, на кого я сморю с самого начала. Волшебники, маги. То, зачем они рождаются раз за разом, это поиск этой двери.

– Драгоценное человеческое рождение?! – это фыркнула Фиолетовая. – Да мы сами это придумали!

– В начале одного из циклов, – добавила Желтая.

Лу знала, что следующий вопрос еще неприятнее для них, но все равно крикнула в обращенные к ней лица.

– А вы пробовали?

– Нет! Это невозможно! Нельзя! – пространство наполнилось их возмущением.

– Мы сами себе тюремщики! – Лу вспыхивала все ярче, молний вокруг нее становилось все больше, и она услышала разряды, где-то в проявленном началась страшная гроза.

– С чего ты взяла, что они становятся полностью свободными и покидают этот мир? – спросила Зеленая.

– Где доказательства? – это Фиолетовая.

– А где же они все тогда? – Лу хитро сощурилась. – Мой мешок почти пуст.

– Может, прячутся за портьерой? – Зеленая засмеялась.

– Разговор не уместен, – это снова Черная, давит своей непроглядной густотой. – Никто из нас не интересуется подобным вариантом. Мы не хотим покидать свои предназначения.

– А твоих подопечных надо просто уничтожать, Голубая! – это снова Фиолетовая. – Тогда ты и сможешь отдохнуть от своей работы.

Лу не обратила на нее внимания, а обернулась к Черной, заглянула в ее переливающуюся тень.

– Ты так уверена, что говоришь за всех? – Вот сейчас настанет момент истины. Лу дотянулась до каждой из сестер, показала им вспышку света, которую кинул в нее последний, исчезнувший из этого мира подопечный. – Итак, сестрички, кто бы хотел оставить свой пост? Навсегда?

Все молчат. И в тот момент, когда Лу подумала, что проиграла, пространство вдруг меняется. В белой пустоте, без верха, без низа, без стен появляется светлый венский стул. На нем сидит девушка в желтом платье, с пышной многослойной юбкой.

– Я, – говорит она просто.

Лу чувствует, как все сестры замирают. Рядом со стулом возникает кресло в бархатной обивке, в нем сидит Зеленая в длинном черном платье расшитом большими изумрудами.

– Я.

Лу замирает. Зеленая – это весомо. Теперь уже они не смогут игнорировать это. Тишина. Лу ставит рядом с ними табуретку. Садится, бросает взгляд на сестер и чувствует на себе взгляды остальных. Она проводит рукой по выцветшей джинсе штанов, подтягивает рукава тельняшки.

– И я.

Снова тишина. Слишком долгая пауза. Потом она слышит голос Черной.

– Страж, нам нужны доказательства. Подсчитай их! Своих подопечных!

Лу выдыхает. Она снова сидит на краю песочницы, сжав в руке розовый кубик. Потом кидает его в мешочек.

– Мне удалось!

Девочка подходит к собаке, отвязывает поводок.

– Ты слышал, псина?! Мне! Удалось!

Пес смотрит на нее сонно, затем внимательно, потом переводит взгляд на розовеющее небо.

– Рассвет! – Лу улыбается. – Но у нас есть дела! Мы с тобой поедем далеко-далеко!

**********

Лина отдернула штору и посмотрела в окно. Взгляд из темной комнаты в большой ночной город. На дома со светящимися окнами, на улицы, залитые светом горящих фонарей, на проезжающие машины.

«Это же никогда не прекращается! Это вечное движение вокруг».

Она смотрела вдаль, где за простирающимся спальным районом, видный только с высоты ее самого верхнего этажа темнел порт. Темные силуэты кранов, с длинными клювами и большие корабли.

«Вокруг. Я принимаю себя за некую ось вращения и закручиваю жизнь, как последовательность событий или картинок. Но что есть мое начало? Начало этой оси?»

Она увидела, как в конце улицы, у перекрестка, показался небольшой грузовик. Он заехал в первый переулок, потом выехал обратно на улицу, остановился, проехал дальше, медленно к следующему дому, потом еще к одному, покружил вокруг него и снова поехал по улице.

«Ищет, как и я».

Грузовик заворачивал во дворы, исследовал их, пока наконец не нашел искомое. Он остановился у соседнего дома, из кабины вышли люди, открыли дверцы сзади и извлекли наружу большую белую коробку.

«Холодильник? Стиральная машина? В середине ночи!»

Они поднесли коробку к подъезду, остановились, походили вокруг, переговариваясь друг с другом, и, возможно, с кем-то по телефону. Потом наклонились над коробкой и стали ее открывать. Лина почувствовала вдруг, как мурашки побежали у нее по спине.

«Нет, это не холодильник! Где? Где папин бинокль?»

Она метнулась к полке с книгами и вытащила кожаный футляр. На ходу вытряхнула из него большой бинокль, настроила его на происходящее в соседнем дворе и приоткрыла окно. Двое мужчин склонились над коробкой, сняли целлофановую упаковку. Лина задержала дыхание.

«Это тот самый момент! Почему он кажется мне таким важным? Это знак! Он укажет мне на что-то! Я совершенно явно это чувствую!»

Она наблюдала, как коробка распахнулась. Один из мужчин протянул внутрь руки, схватил что-то и стал вытаскивать наверх, прямо под свет фонаря. Что-то большое, что-то округлое, что-то розовое.

«Единорог!»

Лина на мгновение почувствовала себя совершенно счастливой. Она не понимала почему, попробовала обозначить это словами.

«Этот мир все еще прекрасен и все еще полон сюрпризов, пока люди покупают по ночам гигантских плюшевых единорогов!»

Она видела, как из подъезда вышел кто-то, обхватил розовое пушистое тело, попытался протиснуть его в приоткрытую водителем грузовика дверь подъезда. Не влезло. Трое мужчин запихивали игрушку в дверной проем. Наконец дверь подъезда закрылась.

«Как он в лифте с ним поедет? И что это значит для меня? Что это за указание?»

Лина опустила бинокль.

«Я должна вернуться к началу своих начал. Вспомнить то, что забыла!»

Она проводила взглядом грузовик, он доехал до конца улицы, повернул на перекрестке и скрылся из виду.

«На моей оси тоже есть то, что за поворотом. То, откуда я пришла, и то, куда вернусь. Мои прошлые жизни и мои будущие жизни. Только как их вспомнить?»

Она еще постояла у окна, разглядывая дома, потом включила компьютер, открыла страничку поисковой системы.

«Итак, посмотрим, что по этому поводу мне скажет мировая информационная база!»

*********

Лу сидела на нижней полке в купе и куталась в одеяло. Дверь открылась, показалась проводница с бумажным стаканчиком в руке, полным горячего чая.

– И 10 пакетиков сахара, как вы просили.

Девочка кивнула.

– Спасибо. Вы свободны.

Проводница едва заметно дернула головой. «Девочка, путешествующая одна с собакой. Странная пара. Девочке лет 10, разве может она ехать одна, без родителей? Пес, большой какой, размером почти с девочку, уселся на полке. Одни в купе. Это странно. Это разрешено? Или нельзя?» Проводница наморщила лоб и вдруг ясно поняла: «Все правильно. Так и должно быть! Главное – их не беспокоить. Это все». Она кивнула, положила пакетики на стол и вышла.

Лу посмотрела на пса, сидящего на полке напротив. Он наклонил голову, и дышал, высунув язык. Глаза при этом сосредоточенно следили за ней.

– Похоже, у тебя есть комментарии к происходящему? Можешь высказываться.

Пес закрыл рот, потом снова открыл и вдруг очень членораздельно, как у него давно не получалось, сказал:

– Ты можешь оказаться в архиве за секунду, перенеся туда свою суть, зачем этот фарс? Этот поезд?

Девочка разрывала пакетики и высыпала сахар в стакан. Потом медленно перемешала чай и сделала глоток.

– Могу. Но это разные уровни проявления.

– У вас есть уровни?

– Да. То, что ты называешь моей сутью, не имеет материальной природы. Там нет тела, нет мыслей, только волна. И может быть даже это не я волна, а волна вокруг. Я просто скольжу по ней, следуя гармонии и насыщенности. Убираю лишнее, добавляю недостающее.

Пес покрутил головой, опять уставился на нее.

– А правду говорят, что вы похожи на улиток? Там, где нет материи, а есть только суть, на другой стороне?

Лу прищурилась.

– А кто говорит?

Собака дернула ухом.

– Слухи ходят.

– Какая чушь! Все вокруг наполнено песней, весь мир состоит из нее. И у каждой из нас есть своя нота и своя партия. Мы просто поем хором и очень красиво. Причем здесь улитки?

– Так почему ты тогда сидишь тут, в поезде, а не поешь свою ноту?

– Иногда случаются ошибки в мелодии, которые не поймать сразу, и даже иногда не понять, что это ошибка. Они могут накапливаться, обособляться, превращаться в плотно сплетенные узлы. И распутывать их приходится вручную. Для этого нужны руки, и нужна голова, и мысли. И присутствие на разных уровнях бытия. А в состоянии «сути» даже говорить получается с большим усилием. Мы словно переводим с языка нот, в слова и посылаем друг другу телеграммы. Сейчас же мне важно подумать и почувствовать.

Она увидела широкую улыбку на его морде, ставшей похожей на лицо.

– Да, и за тобой надо приглядывать. Чтобы ты снова не натворил дел. Зачем ты преследовал нас? Зачем искал её? Помнил бы ты, сколько хитрых уловок мне пришлось использовать, чтобы ты надел это тело. Вошел в сосуд, не способный тебя вместить в принципе. Он ограничивает тебя теперь более, чем что-либо еще. И то, иногда ты как-то обходишь мои запреты.

Пес бросил взгляд в окно, на скользящий пейзаж. Потом скосил глаза на нее.

– Что ты, моя звездочка! Как я могу помешать тебе сидеть тут кислой, как этот... – он забыл слово и наклонил голову пытаясь вспомнить. – Ну, цитрус.

– Лимон?

– Да.

Лу тоже посмотрела в окно.

– Кстати, о цитрусах. Нет, не лимон, это слишком кисло. Пусть будет мандарин.

Она достала из сумки розовые самоклеящиеся листочки и на верхнем нарисовала овал в пупырышках.

– Давай, псина, тряхни стариной! Сможешь? – Лу наклеила листок псу на лоб, прямо поверх бархатных складочек кожи и внимательно наблюдала.

Он наморщился, стал косить глаза, затряс головой, слюна закапала на сиденье и пол.

– Фу! – сказала девочка. – Какой ты слюнявый!

Пес замер.

– Что это за «фу»? Если тебе не нравятся собаки с брылями, то могла подобрать мне тело овчарки или лайки, это намного удобнее, чем бладхаунд из мультиков.

Он вдруг закрыл глаза, перестал дышать, и листочек стал уменьшаться. В два раза, в три, пока не превратился в маленькое розоватое пятнышко, но и оно вскоре пропало, словно растворилось в воздухе. Пес мотнул головой, вытянул лапы и положил на них голову. Дыхание его восстановилось и вскоре он, засопев, уснул.

Лу дотронулась до его носа, плюшевого лба. Помахала над ним рукой в воздухе, словно ища невидимую паутину, внимательно посмотрела на ладонь, потом на просвет.

– Надо же, может ведь, да ещё как! – она намотала поводок на руку, посмотрела на плотное переплетение. – Может, нужно купить цепь? На всякий случай.

*********

Лина прошла по улице вперед, заглядывая в темные арки. Точного адреса в интернете не было, только объяснения, как найти дорогу. Несколько разных. Она выписала их на листок и теперь сверяла на местности. Основные ориентиры совпадали, осталось найти сам дом. Первая арка – темнота и тишина; вторая арка –то же самое; третья.., четвертая.., пятая… и вот, наконец, в шестой – маленькая дверь сбоку. Без вывески, только кнопка звонка и небольшая лампа над дверным проемом.

«Это правильно, тайные общества не должны выставлять себя напоказ слишком явно».

Она встала на ступеньку, подергала ручку – закрыто, нажала на звонок. Сверху что-то зажужжало, и Лина заметила под лампочкой маленькую камеру. Посмотрела в нее. Где-то минуту они играли в гляделки, потом внутри двери что-то щелкнуло. Лина снова потянула ручку вниз, дверь поддалась, открылась, и она очутилась в узком коридоре. На входе лежал коврик из мультфильма, с надписью: «Вытирайте ноги». Она вытерла. На стене табличка: «Центр эзотерического обмена и взаимодействия».

«Есть! Нашла!»

Лина прошла дальше, коридор заканчивался большим залом. С первого взгляда похоже на гибрид кафе и библиотеки. Много книжных полок по периметру, столы, стулья. Люди, рассматривающие книги. Люди, несущие книги стопкой. Люди, сидящие за столами и что-то увлеченно читающие. Люди с загадочными выражениями лиц. Люди, возвышенно вздыхающие. Люди, накладывающие руки на свои чакры. Люди, тихо шепчущиеся друг с другом на эльфийском языке. Она двинулась вдоль полок, разглядывая корешки. Северная мистика, руны, особый дар, тайны северного сияния, волшебные жесты, заклинания на каждый день, магия для бизнеса, мистические откровения старых шаманов.

«Какая чушь! Это все не то».

Дальше стол с чайником, миски с конфетами, сушками, печеньем. Стопочки одноразовых тарелок и стаканчиков. За ноутбуком – девушка. Вся в черной одежде, на груди, на блестящей цепочке, – круглое зеркало. Кольцо в виде черепа с рогами и густо оттененные черным глаза.

– Здравствуйте.

Девушка подняла на нее взгляд. Лина подошла ближе, встала сбоку от стола и увидела на мониторе картинку с уличной камеры.

– Чем могу помочь? – девушка разглядывала ее, старые джинсы, плотную толстовку с большими карманами.

– Я у вас впервые. Ищу информацию, подскажите, где смотреть.

Девушка кивнула.

– Что за информация?

– Возвращение к истокам.

Девушка посмотрела на нее внимательнее, подняла зеркальце на цепочке и удостоверилась, что собеседница там отражается.

– Думаете, я вампир? – Лина захихикала.

Девушка тем не менее смотрела серьезно.

– Всяко бывает, – она помолчала. – Какого плана информация нужна, практическая и теоретическая?

– Бывает, теоретики возвращения к истокам?

– Всяко бывает, – повторила девушка.

– Мне нужна практическая информация.

– Тогда вам нужен проводник.

– Как это?

– Кто-то, владеющий определенной техникой, методом возвращения, и тот, кто подождет вас здесь, пока вы будете искать там. Вы же что-то ищите?

Лина кивнула.

– Ищу.

– На дальней стене доска объявлений. Там есть и проводники. Посмотрите. Скорее всего, нужное, то, что может Вам помочь, само проявится.

– Спасибо! – Лина пошла в указанную сторону зала.

Дальняя стена от пола до потолка была окрашена черной краской, на которой можно было писать мелом. И вся покрыта высказываниями, цитатами, рисунками, клейкими разноцветными листочками с надписями и большими объявлениями с цветными фото. Глаза разбегались. Она прошла от одного края стены до другого. Сразу отвергла красочные плакаты. Они были слишком коммерческими. И объявления в приклеенных подвесных кармашках. Тот, кто рассчитывает на массовое посещение, вряд ли предлагает что-то стоящее. Лина остановилась напротив участка стены, покрытого разноцветными листочками, в мелкими буковками, написанными от руки. Попыталась вчитываться в объявления, ничего не поняла.

«Само проявится…» – вспомнила она слова девушки. Посмотрела еще раз на пушистую от листков стену. «Надо им помочь! Проявится». Лина отошла на два шага назад, зажмурилась, закружилась на месте. Потом, не открывая глаз, подошла к стене с вытянутыми вперед руками. Под ее пальцами зашуршала бумага. Она развела руки широко, прислушалась к звукам, почувствовала, как в руки упал первый листок, потом к ее пальцам вдруг приклеился второй.

– Целых два? – она рассматривала бумажки в своих руках. Желтый квадратик с надписью карандашом: «Поговорить с ветром». И зеленый, на котором нарисована толстым черным маркером стрелка, смотрящая вниз. Лина посмотрела вниз. К ее правому кроссовку прилип еще один листочек, видимо, вспорхнув со стены, пока она водила по ней руками. Ярко-розовый, с нарисованным котиком-смайликом. Из его рта вылетает облачко, в нем просьба: «Поговори со мной!» Лина перевернула и увидела с обратной стороны пояснение: «Общение с вашим тотемным животным». И номера телефонов на обороте. Она села за ближайший стол, разложила бумажки перед собой, достала телефон.

«Что же, не буду откладывать».

Звонок черной стрелке, длинные гудки, никто не отвечает. Теперь ветер, короткие гудки – уже с кем-то разговаривает.

«Остается котик».

После первого гудка на другом конце сначала слышно музыку, потом нежный женский голос.

– Алё.

Лина пожала плечами, вслушиваясь в длинное протяжное «ё».

«Будем считать, это проявилось само».

Она выдохнула в трубку:

– Да! Здравствуйте!

*********

В середине ночи остановка на пять минут у небольшого вокзала. Лу сошла с поезда, сонный пес спрыгнул вслед за ней на перрон. Она постояла у входа в вокзал, слушая ночной голос диспетчера из динамика со столба, наблюдая за проводниками и обходчиками. Поезд вздрогнул, двинулся вперед. Лу кивнула, открыла дверь, прошла внутрь вокзала и села на сиденье в зале ожидания. Пес вопросительно посмотрел на нее.

– Мы чуть раньше, надо подождать. Не так просто найти ночью в таком небольшом городе мандарины.

Пес лег у ее ног. Лу поставила рядом свой рюкзак, порылась в нем и достала мешочек для игры в песочнице. Она достала кубики и расставила их на своих коленках в два ряда, потом переставила плотной группой.

– Мне кажется, это какая-то комбинация, которую они разыгрывают, даже не зная друг друга. Схема действия, которая срабатывает не всегда, но часто. Вопрос только, насколько часто? Это мне и надо выяснить.

Она стала убирать кубики обратно в мешок, глядя на просвет.

– Прозрачный, прозрачный, прозрачный. С этими все в порядке. А вот она, – Лу повертела в пальцах розовый кубик, похожий на опал с множеством искорок внутри. – Что-то у нее происходит, что-то она задумала. Мне надо быть близко и наблюдать. А я тут, в командировке! – девочка засмеялась. Посмотрела на большие часы на стене и дернула за поводок.

– Подъем! Нам пора! – она надела рюкзак и вышла на темную привокзальную площадь. Пес понуро шагал за ней.

Они прошли вдоль линии автобусных остановок, вышли на дорогу и встали у обочины. Пес поежился от порыва холодного ветра. Широко зевнул.

– Подожди, еще отоспишься по дороге. Сейчас, сейчас... десять, девять, восемь...

Лу смотрела в темноту, туда, где дорога загибалась и уходила за дома. Из-за поворота показался луч света.

– Семь, шесть, пять...

А вслед за светом появилась машина с включенными фарами. Повернула и поехала к ним навстречу.

– Четыре, три, два...

Проезжая вокзальную площадь водитель чуть притормозил, бросил взгляд на пустые скамейки у остановок.

– Один, ноль!

Лу подняла руку и сделала шаг вперед. Водитель остановил машину, открыл окно. На мгновение на его лице застыло удивление, он еще не встречал ночью на дороге девочек с большими собаками.

Лу заглянула в окно, бросила на него взгляд, и он тут же приветливо улыбнулся.

– Куда вас подбросить?

– В заповедник.

Она открыла заднюю дверь, пес запрыгнул на сидение. Сама же села рядом с водителем. Машина поехала вперед.

– Какое совпадение! Я тоже еду в заповедник! Всегда смотрю, вдруг кому по пути, кто-то приехал на ночном. Но у вокзала пусто, и вдруг вы.

Лу кивала его словам, словно в такт особой музыке.

– А я вдруг сорвался ночью за мандаринами. Представляете? Классическая ситуация. Жена беременная, просыпается ночью и говорит: «Не могу спать, хочу мандаринов!» Раз она хочет, значит, и малышу надо, я сел и поехал, – он показал рукой на большой пакет, набитый оранжевыми плодами.

Девочка улыбнулась.

– Вячеслав, я в заповеднике лесником работаю, – он протянул ей руку. Она сжала его пальцы в своих.

– Лу. Я еду в архив.

Он задумался.

– У нас есть архив?

– Есть.

– И что там? Старые бумаги? Книги?

Лу покачала головой.

– Нет, там информации в другом виде. Более древнем, и, я рассчитываю, в более надежном, – она замолчала, обдумывая визит в архив.

Лесник продолжал разговаривать, рассказывая о жизни в заповеднике, о своей недавней свадьбе, о капризах беременной жены. Голос его лился легко, слова перемешивались с теплым смехом. Девочка перестала их слышать и одновременно улавливала каждое, как поток заряженных светом частиц, теплый ветер, наполненный вниманием, участием и счастьем.

«Волна, это она. Эти частицы счастья, обретшие совокупность. Может быть, нужно встать на нее, как сёрфер, и скользнуть вперед. Где тогда я окажусь в конечном итоге?» Лу попыталась войти в этот поток, соединиться с ним. Но нет, он омывал ее, создавая флюоресцирующие завихрения вокруг, но не объединялся с нею и не давал себя оседлать, словно она была слишком тяжелым камнем в ручье.

Она попыталась сбросить балласт, искрящейся кометой подступить к нему на тонком плане. Летела рядом с ним, прикасаясь, окуная лицо: «Так щекотно!» Эти маленькие частички показывали ей огромное число картинок и случаев, из которых они состояли. Щенок с болтающимися ушами на руках у маленького мальчика, молодая женщина, везущая в коляске трех младенцев, и все трое спят, лицо лесника, поднятое к небу сквозь стволы и ветки, и на нем луч солнца. Лу могла это все видеть, наблюдать сразу и по отдельности в самых мельчайших подробностях, но не быть там.

Она снова сидела в машине.

– Что это за звук такой? – спросил Вячеслав.

Девочка обернулась на заднее сидение.

– Мой пес храпит во сне.

– Пес?! – лесник засмеялся. – Такой звук издавал раньше мой мотоцикл. Пока я машину не купил.

– Он уже старый, но все еще с характером.

Вячеслав одобряюще кивнул.

– Характер должен присутствовать. И у собаки тоже. Так интереснее.

– Но тяжелее, – вздохнула Лу.

– Что тяжелее? Жить?

– Жить-то как раз интереснее, руководить этой жизнью тяжелее.

Он бросил на нее непонимающий взгляд.

– Было бы куда проще, если все и всех можно было бы просчитать заранее, придумать формулу и проводить через нее. С гарантированным результатом.

– Гарантированный результат? Это скучно!

– Кому? – девочка показала на лес за окном, на светлеющее небо. – Все это вокруг, гарантированно настолько, что даже и не приходит в голову сомневаться. Все кроме людей. Иногда казалось бы таких простых, но вдруг, в другом, совершенно непредсказуемых.

Лесник молча смотрел на дорогу, повернул руль, потом бросил на нее взгляд.

– А что насчет тебя самой? Как у тебя дела с гарантированностью и предсказуемостью?

Лу пожала плечами.

– Нам выходить. Спасибо, что подвезли, – она помнила этот поворот недалеко от начала территории заповедника. До архива отсюда было пару часов пешком.

Вячеслав затормозил, остановился у обочины. Несколько мгновений он смотрел на свои руки, потом ей в лицо.

– Почему-то я за вас волнуюсь. Вы доберетесь сами? Или Вас надо проводить?

Девочка улыбнулась. Вышла на дорогу, открыла заднюю дверь и дернула пса за поводок. Он открыл глаза, зевнул, потом выпрыгнул и встал рядом с ней.

– Еще раз спасибо. Сами, – они молча смотрели друг на друга. – А вы просто забудьте! Мандарины – вот в чем дело.

Лесник обернулся, словно вспомнив, посмотрел на пакет с оранжевыми цитрусами на заднем сиденье. Потом на почему-то приоткрытую пассажирскую дверь, на пустую обочину, на розовеющее небо. «Зачем я остановился?» – подумал он, нахмурился и не смог вспомнить. «Это все ночь, мандарины, надо скорее домой и спать!» – он тряхнул головой поехал вперед.

*********

– Ложитесь!

Лина посмотрела на девушку, открывшую ей дверь. Взгляд выхватил золотую оправу очков, маникюр с цветочками и нательный крестик, старательно спрятанный под обилием пушистых талисманов.

– Прямо вот сразу?

Девушка кивнула.

– Ну да, вы же пошаманить пришли, а не в гости. Раздевайтесь и ложитесь. Вот туда! – она показала на пушистый ковер посредине полутемной комнаты. Плотные шторы были закрыты, таинственную обстановку составляли горящие свечи и фоновая музыка, из тихих завываний и позвякиваний.

Лина пожала плечами. Оглянулась на дверь с сомнением, но не ушла. Сняла кроссовки, куртку и прошла в комнату. Села посередине ковра, затем легла, вытянувшись. Девушка опустилась рядом на колени. Внимательно посмотрела ей в лицо, и развела ей руки в стороны, как крылья.

– Это зачем? – Лине было бы комфортнее с пальцами, переплетенными на груди.

– Вам надо будет освещать себе путь.

В ладони ей девушка поставила небольшие подсвечники из толстого стекла, а в них затем две маленькие плоские свечки.

– Путь?

– Да, – девушка достала коробок со спичками, открыла его, там оказалась последняя, уже использованная спичка. Она встала, выдвинула один из ящиков комода и извлекла несколько коробков, погремела каждым, прислушиваясь к звукам, выбрала один, снова села рядом с Линой. – Я расскажу вам, что будет происходить. Но остальное вы увидите сами.

– Остальное что? – Лина толкнула пальцами подсвечники. Но они не шелохнулись, тяжелые и удобные.

Девушка склонилась над ее лицом.

– Чувствую волны сомнения, идущие от вас. Но, напомню, это вы мне позвонили сами.

Лина кивнула.

– Да, я сама. Мне надо найти мое начало.

– Начало... я познакомлю вас с вашим животным. Тотемом. Не знаю, начало ли это. Но вы можете его спросить. Он многое будет знать о вас.

– Мое животное? Какое оно?

Девушка заглянула ей в глаза, наклонила голову, посмотрела с другой стороны.

– Обычно, я могу предсказать. Это часто видно по глазам – медведь, волк, росомаха или орел. Но в вашем случае... нет. Но вы скоро увидите сами.

– Как это будет?

Девушка достала металлические полусферы, положила одну Лине на солнечное сплетение, одну – за головой, одну – под ноги.

– Я поведу вас словами и звуком. Просто двигайтесь и смотрите, – она зажгла свечи. – А теперь, закройте глаза и слушайте.

Лина чувствовала тепло огня в ладонях и услышала протяжный звук из-под своих ног. Ей показалось, что он прикасается к ее ногам.

– Вы идете по цветущему лугу и видите большое дерево впереди.

Лина вдруг увидела перед глазами траву, синие цветки колокольчиков и высокие белые зонтики, она не знала, как они называются. Это было похоже на сон: она шла, с цветов слетали встревоженные насекомые, раскидистое дерево шелестело листвой на ветру. Но одновременно она чувствовала ворсинки ковра на коже и вибрацию звука у своих ног.

– Вы подходите к дереву, оно очень высокое, и начинаете лезть по стволу наверх.

Лина увидела кору, покрытую мхом, под своими пальцами. Она схватилась за толстую ветку над головой, подтянулась, села на нее.

– Выше, выше.

Лина встала, дотянулась до следующей ветки. Дальше ветви росли достаточно часто, и она, как по лестнице, стала забираться наверх. В какой-то момент была еще видна трава внизу, а потом вокруг нее оказались только ветви и яркое небо за ними.

– Насколько высоко мне надо забраться? – спросила она.

– Поднимайтесь, пока не увидите большое дупло.

Лина посмотрела вверх, вот оно, темный проход, внутрь ствола, как колодец.

– Я его вижу.

Чаша у ее ног замолкла и запела следующая, та, что стояла на груди.

– Залезайте внутрь и начинайте спускаться вниз.

Лина села на краю дупла, спустила туда ноги, ощупала поверхность руками – вся в округлых выростах, как на альпстенке. Очень удобно. Она стала двигаться вниз. Свет из дупла освещал пустоту внутри дерева, но по мере спуска становилось все темнее, пока не наступила абсолютная темнота. Она посмотрела вверх, даже маленькое светящееся отверстие в вышине исчезло.

– Как темно.

– Да, так и должно быть на границе миров. Ниже, ниже.

Чаша на ее груди пела и вибрировала, ладони стали горячими от свечей.

Лина продолжила спуск. Темнота, темнота, темнота. Она почувствовала, как изменился воздух вокруг. Плотный аромат дерева, мха и коры дополнился запахом цветов и воды. Стало светлее.

– Я куда-то попала, тут и пахнет по-другому, и свет.

Чаша на груди замолкла, остановилась. И почти сразу запела следующая, у нее над головой.

– Спускайтесь дальше, пока не увидите большое дупло. Тогда вылезайте наружу.

Света становилось все больше. Вот оно. Лина увидела яркое пятно внизу, под собой. Ускорила спуск, дупло приближалось, увеличивалось, пока не оказалось напротив нее, подобно круглому окну.

Она зажмурилась от яркого солнечного света, вылезла наружу, нащупала под ногами землю и спрыгнула в траву. Еще не открывая глаз, она услышала пение множества птиц и журчание ручья, где-то совсем рядом.

– Смотрите. Вслед за вами из дупла появится оно, ваше животное.

Лина приоткрыла один глаз, затем второй, сощурилась. Дупло с этой стороны дерева было чуть выше уровня земли. Она услышала внутри него шорох и уставилась в темноту. Что-то приближалось, еще один шорох, громче. И нелогичная вдруг мысль: «А если слон? Он же не пролезет в дупло!»

Лина захихикала.

– Видите? – вопрос из далекого внешнего контура.

– Нет пока.

Звуки над ее головою стали динамичнее.

– А сейчас?

На краю дупла появился маленький рыжий зверек. То ли хомяк, то ли морская свинка. Потоптался, отряхнулся, сел на край, свесив вниз маленькие тонкие задние лапки и хвостик, передние скрестил на груди и выкатил на нее бусинки крохотных черных глаз.

– Ну чего тебе?

– Вижу! – воскликнула Лина.

Зверек чуть наклонил голову.

– Ну, что, аллилуйя! – ехидно заметил он.

– Кто это? – спросила девушка-проводник.

– Хомяк какой-то.

Зверек брезгливо поморщился.

– Я кускус.

– Чего? – не поняла Лина. – Ты кусаешься?

Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и открыл их снова.

– Сумчатая соня.

Лина улыбнулась.

– А где твоя сумка?

Он покривил нос, передернул усиками.

– Карликовый поссум.

– Так что за зверь появился? – голос из далекого далека.

– Выясняю, карликовый, говорит.

– Что у вас там происходит? – в голосе волнение.

Кускус заглянул в дупло и наверх.

– Ты и, правда, собираешься заплатить ей 100 баксов за нашу встречу? Вот той дамочке с гламурным маникюром и в розовых тапочках?

– А причем здесь тапочки?

– К слову. А вот унитаз ее очень даже причем, он протекает. То-то она обрадовалась, когда ты позвонила. Теперь сможет сантехника вызвать.

– Что говорит ваше тотемное животное?

– Что у вас унитаз протекает.

– Чего?! – голос девушки наполнился недоумением, но она спохватилась. – Задавайте ему свои вопросы.

– Хорошая идея! – зверек зевнул. – Вообще-то я ночное животное, днем сплю. Так что давай свои вопросы, срочно, а потом я пойду, свернусь на дне своего дупла, среди ароматных сухих листьев.

– Этого? – Лина ткнула в огромную черную дыру у него за спиной.

Кускус обернулся, воззрился в темноту, потом снова на нее.

– Ты не очень сообразительная, да?

– С чего ты взял?

– Да по твоим вопросам. Это... – он показал лапкой себе а спину. – ...место перехода. Как оно может быть моим гнездом? Это как посередине перекрестка спать, вокруг постоянно что-то происходит, кто-то идет туда, потом обратно, бесконечная суета.

– Место перехода откуда куда?

– Из вашего мира в нижний и наоборот.

– Угу, – Лина потерла пальцем нос. – Ясно. А вот скажи мне лучше, зверь, где начало?

– Начало мира? – переспросил он удивленно.

– Нет, начало меня. Я его ищу.

– А-а-а-а, – протянул он. – Начало тебя всегда с тобой, чего его искать-то?

– Со мной? Что это значит?

– Значит, что у каждого есть начало и конец, как некая протяженность. Воспринимай себя как отрезок. Начало... – он сделал большие глаза. – В начале! Ясно?

Лина отрицательно покачала головой.

– Это ребус?

Зверек закинул лапку на лапку и покачал хвостом.

– Для большинства нет. Но ты, видать, особенная! – он тихо захихикал.

– Мне надо найти человека в моем начале.

– Найдешь, раз надо.

– Ты полагаешь?

Кускус наклонил голову в другую сторону.

– Я не пророк, конечно, но, думаю, ты, как всегда, будешь ничего не понимать, делать все наобум и не то что надо, мучиться, метаться, но, в конце концов, найдешь то, что ищешь. Ты упрямая, и всегда идешь не по прямой, – он поманил ее лапкой.

Лина подвинулась ближе, их носы соприкоснулись.

– Что? – спросила она почему-то шепотом.

Зверек потянулся к ее уху, его усики защекотали ей щеку и шею.

– Будь осторожна со Стражем. Она идет за тобой.

Лина разглядывала его блестящую шерстку.

– Можно я тебя поглажу?

– Изволь!

Лина провела пальцем по крохотной голове, между тонких ушек и вниз по спинке. Он довольно зажмурился.

– Люблю, когда ты приходишь! Делай это чаще.

– Ну что? Поговорили? – голос издалека.

Лина совсем о ней забыла. Она погладила его снова, кускус тихо засвистел.

– Мне пора.

– Ну, ты заходи, если что, может, еще вопросы какие появятся.

Она улыбнулась ему и открыла глаза, люстра-тарелка на потолке распалась на две и парила над ее головой.

Девушка всплеснула руками.

– Нельзя так выходить! Это неправильный вылет! Надо двигаться обратно, по нисходящему звуку!

Лина сфокусировала глаза, села. Ее немного тошнило от запаха сгоревших свечей.

– Дай воды.

Девушка вскочила, бросилась из комнаты, чем-то погремела и вернулась со стаканом.

– На! Только пей потихоньку.

Лина выпила воду маленькими глотками, почувствовала, как руки и ноги словно вернулись на место. Она полезла в карман и достала купюру. Положила ее на ковер, рядом со своим коленом. Девушка быстро схватила бумажку, глянула на просвет и убрала.

– Все получилось?

– Все получится. Это главное.

Она встала, прошла в прихожую и надела куртку и кроссовки. Кивнула проводнице, вышла на лестничную площадку и вызвала лифт. Дверь за ней закрылась.

Кускус потоптался на краю дупла, потом спрыгнул в траву и пошел вниз с холма, на ходу изменяясь. Он становился больше, исчезли шерсть и хвост, после он стал полупрозрачный, затем полностью прозрачный, и исчез. И было слышно только его ворчание: «Конечно же, когда-нибудь она спросит и об этом. Начало этого мира... любого из миров... что может быть интереснее?»

*********

Лу шагала по просеке, слушая просыпающихся птиц. Они пели все звонче, по мере того как поднималось солнце. Перелетали с ветки на ветку, провожая и показывая другим ее путь.

«Для них мы всегда будем чужими».

Пес шел медленно, и она подергала за поводок.

– Пошевеливайся, нам еще далеко.

Он мотнул головой.

– Это место, никогда оно мне не нравилось. Этот твой архив! – он зарычал.

Девочка засмеялась.

– Место прекрасное, почувствуй запах цветов и деревьев, а цвет? Как солнце играет на листьях, на траве. Когда-то тебе это очень нравилось.

Пес втянул носом запахи и чихнул. Глянул на нее красными глазами.

– А что до архива, думаю, он отвечает тебе взаимностью.

Он зарычал, но пошел быстрее.

Где-то через час просека уперлась в болото. Они стали обходить его по самому краю, поднимаясь на гряды и спускаясь с них. Лу набрала в ладошку красных ягод и закинула в рот. Поморщилась. «Кислые и прекрасные, эссенция болота».

– Смотри-ка, росянки! – она указала на краснеющую от маленьких растений полянку. Пес понюхал прозрачные капельки на концах листьев. Снова чихнул, листья свернулись.

– Обман, – сказал он, разглядывая растения. – Но я слишком большой для вас, лживые создания.

– Где обман? В этом мире все так устроено! – Лу засмеялась. – Если бы она стояла с табличкой: «Муха, лети сюда, я тебя съем». Вместо этих прекрасных искрящихся капель, никто бы не прилетел. Да и кому лучше об этом знать как не тебе.

Пес заглянул ей в глаза.

– Да, помню я эти искрящиеся капли. Да и ты, наверно, тоже.

Девочка покачала головой.

– Мы в некотором роде наемные работники, зашли со служебного входа, там совсем другие картинки.

Он снова ткнулся носом в капли и мотнул головой.

– Готов спорить, служебного выхода там не предусмотрено, ровно как и парадного. Вы заперты здесь так же, как и я.

Лу нахмурилась.

– Не так! – она потянула поводок. – Ты в моих руках.

Пес закряхтел.

– Звездочка моя, как это влияет на наши общие перспективы?

Девочка посмотрела на заросли росянки, провела по ним рукой и стала рассматривать капли на ладони.

– Перспективы... Знаешь что, возможно, есть такая вероятность, что выход предусмотрен. Но пока мы о нем только догадываемся.

– Выход?!

– Да, затем мы и здесь.

Он потоптался на месте, потом побежал вперед.

– Пойдем, покажу тебе короткую дорогу!

Они поднялись на высокую гряду и пошли напрямик через болото. Иногда пес останавливался, втягивал носом воздух, потом двигался дальше. Показались деревья, роща тонких осин, на склоне высокого холма.

– Пришли.

Лу огляделась.

– Никогда не видела архив с этой стороны.

– Служебный вход, – пес наморщил нос.

Она кивнула. Пошла наверх, встала на самую макушку. Перед ней открылась долина из холмов. Некоторые покрытые невысоким кустарником и травой, остальные с рощицами или отдельными крупными деревьями. Лу чуть наклонила голову. «Архив, вот он» – внутри каждого холма она видела духа, существо похожее на свернувшегося в клубок змея, с небольшими сложенными крыльями и ворохом разноцветных перьев на большой голове, между двух фигурных выростов, похожих на рога. Глаза у них были закрыты, все они спали.

Девочка сбежала вниз, прошла между ближайших холмов к тому, на боку которого росла одинокая рябина, остановилась рядом с ним и позвала.

– Эй! Э-э-эй! Просыпайся, пора немного поработать!

Веки змея дрогнули, он приоткрыл глаза и сквозь узкие щелки посмотрел на нее. Потом перевел взгляд на пса. Глаза распахнулись, голова взметнулась вверх, крылья захлопали по спине.

– Зачем ты его привела!? Убери его!

Лу сжала поводок в руках.

– Спокойнее, его просто не с кем оставить, а пригляд нужен. Посмотри на него внимательнее, он не опасен.

Змей вытянул голову вперед, навис над собакой. Пес вздохнул, громко зевнул и повернулся к нему спиной.

– Собака? Дожили... – он успокоился и снова свернулся в кольцо. – Какие еще новости в этом мире?

– Мир меняется, – сказала девочка.

– В ту же сторону, что и он? – змей кивнул на пса. – Я даже не могу понять, грустно это или смешно. Неважно, подумаю потом. Что тебе угодно?

– Я пришла пересчитать их всех, сразу.

– Изначальных?

– Волшебников.

– Ты никогда не делала этого.

– Теперь время пришло, – она достала мешочек, расчистила местечко в траве и высыпала кубики. – Это те, кто под моей стражей.

Змей посмотрел на небольшую кучку одним глазом.

– Не густо.

– Теперь они не приходят в мир так часто, как раньше. Только иногда и с какими-то особыми целями, которых мне не понять.

– Наверное, изменилась цена за вход и выход? – он прищурился.

– Изменилась.

– Все понятно.

Лу нахмурилась.

– Да что тебе понятно!? Мир изменился, и цена изменилась. Знаешь, сколько стоит содержание этой карусели?

Змей помотал головой.

– Нет, и даже знать не хочу. Я тут храню совсем другую информацию, – он открыл пасть и из нее на траву посыпались кубики. – Вот те твои подопечные, которые не хотят более находиться под твоей стражей.

Лу посмотрела на растущую пирамиду из разноцветных кубиков, двадцать сантиметров, тридцать, пятьдесят. Змей кашлянул, и последняя пара упала сверху, скатилась по склону и застыла у основания. Девочка зачерпнула кубики рукой, посмотрела на просвет. Солнечные лучи играли на их гранях, рассыпая вокруг на траву и на ее лицо множественные мелкие радуги. Пес подошел, ткнулся носом в самый центр, пирамида рассыпалась.

– Старые знакомые.

Лу погрузила пальцы в россыпь кубиков, похожих на драгоценные камни.

– Что они делают там? Сейчас? В тот момент, когда я здесь смотрю на них.

Змей ответил:

– Ты знаешь, там нет моментов, как нет и времени. Я полагаю, они смотрят на тебя в ответ.

Девочка примяла траву рукой рядом с собой.

– Ну что же, пересчитаем по головам, – она стала перекладывать кубики, каждый про себя отмечая цифрой, шепча ее одними губами.

Змей наблюдал за ней, пес лежал рядом, но тоже завороженно смотрел на миграцию светящихся камней из одной кучи в другую.

– Так! – Лу закончила, и подняла глаза. – А ведь не так много, как может показаться. Где остальные?

Змей захлопал глазами.

– Остальные?

– Да, все остальные, кого нет тут и тут! – она показала рукой на кубики из своего мешочка и те, что он ей высыпал.

– Да вроде это все, – змей отворачивал голову, отводил глаза.

Девочка вскочила, одним прыжком оказалась возле него и вцепилась в извилистый рог. Хохолок из перьев на его голове возмущенно вздыбился. Змей попытался освободиться, но она держала его очень крепко.

– Не крути! Их должно быть больше! – и она притянула голову к себе, заглядывая в круглый темный глаз. – Хочешь позлить меня!? Рискни!

Ее голос вдруг стал низкий и очень громкий, по земле пошла вибрация, словно землетрясение. Тело начало увеличиваться, менять форму, руки и ноги удлиняться, превращаться в лапы, покрываться буграми мышц, она теряла человеческие черты, становясь Стражем.

Змей зажмурился, испуганно сжался и вдруг стал раскручивать кольца, сложенные его длинным телом. Одно, второе, он словно высвобождал пружину, открывая глазам то, что скрывалось под ним.

– Так... – Лу, снова вернула себе облик девочки и посмотрела на гору из искрящихся на солнце кубиков, высотой в несколько раз больше неё самой, скрытую до этого момента под змеем. – И где они все!?

Змей высвободил свой рог, захлопал крыльями и взмыл вверх. Его длинное тело растянулось волнами по ветру. Он кружил над ее головой, то отлетая, то планируя ближе.

– Ты не правильно формулируешь вопрос. Где – не имеет значения! Кто они теперь? Это ближжжжжжжжжеееее, горяччччччччееей.

Лу задумалась.

– Во-первых, не шипи тут на меня. А во-вторых, объясни подробнее, я ничего не поняла.

Змей взмыл к облакам, нырнул в них, она почувствовала несколько дождевых капель, упавших на лицо. Затем он сверху стал падать прямо на нее, все ближе, ближе, раскрыл свою, казавшуюся огромной, пасть.

Пес зевнул, положил голову на лапы и закрыл глаза. Лу улыбалась. Прямо перед ней змей взял резко в сторону, перед ее глазами пронеслось длинное тело, покрытое словно бы цыплячьим пухом. Он пролетел по кругу, потом спланировал на вершину холма и свернулся в большое кольцо, наклонив рябину.

– Вы думаете, что знаете все о том, что происходит вокруг.

Она кивнула.

– Так и есть, знаем.

– И все же то, что вы видите, – это лишь узкая область. Один из уровней, но не более. Их существует множество, и мы храним это знание.

Он кивнул головой на холмы вокруг.

– Да, да, да, – Лу взмахнула рукой. – Я в курсе, какие вы молодцы, архиватор.

Змей замолчал.

– Давай ближе к делу. Поведай мне о том, что я должна знать, чтобы понять, кто теперь мои подопечные, вот в этом огромном числе, – она указала на гору мерцающих кубиков. – Где они? Почему? И как скрылись из-под моей стражи.

Змей прищурился и разглядывал ее.

– Ты задумывалась когда-нибудь, зачем ему это все надо.

– Что?

– Ну, все, все, что происходит, включая то, что делаете вы, Хозяйки.

Девочка прикрыла глаза рукой от вышедшего из-за облака солнца и шепотом спросила.

– Кому? Ему?

Змей подполз ближе и тихо произнес.

– Миру.

Она молчала.

– А ему что-то надо?

– А как ты думаешь, если он затеял это всё, это просто так или зачем-то?

Лу поправила волосы, прихлопнула комара, усевшегося ей на щеку. Посмотрела на ладонь.

– Всё?

– Да, включая комаров.

– Я не знаю.

– А я знаю!

Он был доволен, повернулся к ней спиной и продемонстрировал полупрозрачные крылья на просвет, солнце осветило их розовым.

Девочка села прямо на россыпь светящихся кубиков.

– Расскажи мне.

Змей оказался очень близко, его глаз напротив ее лица.

– Как удачно, что у тебя есть доступ к этой информации. Неплохая должность – Страж.

Лу согласилась.

– Да. Неплохая, хоть и много суеты. Не тяни, выкладывай.

Змей закрыл глаза.

– Вы пришли в этот мир не странниками, как, скажем, он, – кивок на собаку. – А по особому приглашению, чтобы реализовать столь объемный проект. Его проект.

– Человечество, да.

– Оно почти поглотило этот мир.

– Уже без почти.

– Возможно, – змей помолчал. – Но вы не понимаете, зачем это нужно миру, ваш проект, происходящий сейчас, и другие проекты, которые были до вас... Изначальные, которых вы называете волшебниками – он показал на кубики. – И те, которые будут после вас, которым еще нет имени.

Она вздохнула.

– Итак? Давай прямо, я уже согласилась, что не понимаю.

Змей открыл глаз.

– Откуда берутся миры?

Лу вскочила, задумалась, открыла рот, ничего не сказала, задумалась снова.

– Я не знаю. Мы не знаем. Некоторые из нас помнят тот мир, откуда мы пришли. Некоторые только этот, ставший нашим домом. Но никто не знает самого начала.

– М-м-м-м-м, – протянул архиватор. – Начало этого мира, начало любого из миров. Что может быть интереснее.

Девочка смотрела на легкие перышки на его голове, чуть поднимающиеся от ветерка. Змей продолжил.

– Ты видишь красные ягоды на дереве моего холма? Это плоды. В них семена. Каждое семя – это новое начало, – он снова стал обвиваться вокруг разноцветных кубических кристаллов, пока они не скрылись под его телом. – Каждый их них, волшебников – семя. Плод этого мира и начало будущего.

Лу молчала, посмотрела на змея, на своего пса, на дерево, усыпанное красными гроздями ягод, потом на небо с плывущими облаками.

– Я почти все поняла. Скажи мне только как?

Змей широко улыбался, раскрыв пасть.

– А вот эта информация, которая не имеет отношение к твоей страже. У тебя нет доступа.

Она погладила его между ноздрями, провела пальцами по перьям, по витым рогам. Змей заурчал как котенок.

– В виде одолжения...

– Прежде чем прорасти новым миром, надо стать собой. А для этого, сначала, нужно почувствовать биение жизни, пульс этого мира.

– А как это сделать?

– Только через свой пульс. Резонанс, такая штука...

Лу сжала в пальцах свое запястье.

– Но у меня его нет.

Змей кивнул.

– В этом ваше основное препятствие.

*********

Лина шла по тропинке вслед за молодым человеком. Он обещал ей дать возможность поговорить с ветром, но сам был чрезвычайно молчалив.

– Как это происходит? – она задала очередной вопрос. На предыдущие он отвечал односложно или что-то бормотал себе под нос.

– Ну, сядете, поговорите.

– И что за ветер?

Он остановился, прислушался, посмотрел на движение крон, прислушался к шелесту листьев.

– Сейчас нет преобладающего, поэтому тот, который придет.

– Хм, – Лина. – Насколько он гарантированно придет?

Юноше пожал плечами, что-то буркнул и ускорил шаг.

Солнце заходило, сумерки сгущались, в лесу стало совсем темно. Они ехали сюда почти три часа на электричке, встретившись на вокзальной площади. Специалист по общению с ветром деньги взял вперед. И Лина была уверена, что он сбежит с ними, но нет, они приехали на далекую маленькую станцию и нырнули в лес, петляя по тропинкам.

Он остановился на опушке небольшой березовой рощи.

– Речка тут, осторожно за мной идите, а там уже прямками на месте.

Молодой человек быстро двинулся по бревнам, перекинутым через широкий ручей. Лина шла за ним. Солнце окончательно село, стало темно, и он включил фонарь.

– Сегодня будет полная луна, ветрам она нравится, и не так темно, только она взойдет через час.

– Угу, – Лина перепрыгнула через еще один ручеёк. Они снова вошли в лес, и она почувствовала совсем другой запах, не мха и земли, а смолы и теплой коры. Сосны.

Юноша пошел еще быстрее, она почти бежала за ним, его светлый рюкзак мелькал среди деревьев. Он остановился у толстого ствола, показал пальцем вверх.

– Там.

– Что там?

– Там место, где можно поговорить с ветром.

Лина посмотрела наверх, в крону дерева, но ничего не увидела. Он же снял рюкзак, поставил его на землю, развязал и стал доставать снаряжение – веревки, какие-то штуки из ремней и крючьев, термос.

– Вот это гафы, – он закрепил ремни на ее ботинках и руках. – Чтобы по дереву карабкаться удобно.

Себе одел такие же. Потом что-то закрепил на веревках, обвязал ее пояс, пощелкал карабинами. Посмотрел на небо.

– Ну, почти, почти, пора. Вот, перед подъемом, – отвинтил крышку термоса, налил в него ароматного травяного чая и протянул ей.

Лина с сомнением понюхала.

– Что там такое? Галлюциногены?

Он забрал у нее чай, понюхал, сделал глоток.

– Черный чай, чабрец, мята, – это чтобы согреться и не простыть, там, наверху. Потом он смущенно замялся, опустил глаза. – Много не пейте, и если вот кустики нужны... – махнул рукой в темноту, – ... лучше заранее.

Лина сделала глоток, отдала ему крышку и скрылась в темноте.

Подняться оказалось несложно, ремни с когтями легко врезались в ствол, придавая ногам опору, а рукам цепкость. Сначала ствол был гладкий и ровный, и они двигались быстро, юноша – впереди, прикрепляя страховку, она – за ним. Дерево было явно облюбовано им заранее. Кое-где вбиты скобы для рук и кольца для веревки. Показалась луна, ее свет засеребрил стволы в лесу. Лина смотрела вокруг, с высоты, а потом, задрав голову, увидела деревянную площадку на самом верху. Они поднялись еще, и юноша залез на сколоченные в кроне мостки и протянул ей руку.

– Как вы тут уютно устроились, – она рассматривала площадку из гладких толстых досок.

Он опять что-то буркнул в ответ.

– Что дальше?

– Садитесь сюда, спиной к стволу. – И он показал ей на плотный войлочный коврик.

Лина уселась, и юноша крепко привязал ее веревками.

– Это чтобы я, если засну, не упала вниз?

Он бросил на нее взгляд.

– Ну, вроде.

– Ясно.

Он снял с ее рук и ног ремни с крючьями, убрал в сумку, болтавшуюся на плече.

– А как я спущусь?

– Я принесу их, а сейчас они будут лишними, да и вы можете пораниться. Вытяните руки.

Лина протянула руки вперед, и не успела их отдернуть, он ловко защелкнул на запястьях наручники.

– Зачем это?

Юноша дернул щекой.

– Ну, разное бывает, тоже для безопасности, чтобы вы себе не навредили.

Она посмотрела ему в глаза, стало немного страшно.

– А что бывало?

– Да, ветры, они могут рассказать очень о многом.

Он посмотрел ей в лицо.

– Кляп я вам вставлять не буду, вроде вы нормальная. Да и нет тут никого в округе сейчас, если что, кричать можно.

– И часто кричат?

Он кивнул.

– Всегда. Ну, главное – голос не сорвать и не простудиться.

Из сумки он достал меховую шапку-ушанку, надел ей на голову. И плотное шерстяное одеяло в мультяшных олешках, укутал ее и закрыл ноги.

– Мило.

– Вам тепло, удобно?

Лина кивнула.

– Я, правда, чувствую себя идиоткой, которая сидит привязанная к вершине дерева в наручниках и дурацкой шапке, но, надеюсь, это часть программы, да?

– Не волнуйтесь! – он стал спускаться вниз, и до Лины донесся его бодрый голос. – Все будет хорошо! На рассвете я за вами вернусь.

– С первыми петухами, я надеюсь?! – она засмеялась, поерзала и устроилась поудобнее. «Ну что же, если он не вернется, то со временем я превращусь в скелет на вершине дерева, в наручниках и полуистлевшей шапке. Загадку для какого-нибудь следователя».

Лина закрыла глаза, прислушалась к звукам леса. Деревья поскрипывали, иногда щелкали, будто разговаривали друг с другом на отдельной радиоволне. Умиротворяющее. «Похоже, я тут усну и буду спать до самого рассвета». Она поджала ноги, расслабилась и приготовилась дремать.

Прикосновение. Очень явное, будто кто-то провел ладонью по щеке. Она не открыла глаз, но сонное состояние моментально прошло. Прохладные пальцы побежали по ее шее, нырнули за спину и прошлись вдоль позвоночника, по рукам и вылетели из рукавов куртки. Лина почувствовала, как кожа ее покрылась мурашками. Кто-то задрал одеяло, ее ноги обдало прохладой, потом приподнял шапку и подул ей в уши.

– Сессссстраааааа.

Лина вздрогнула и сглотнула.

– Я тут.

– Сестраааааааааааа... – он кружил вокруг нее, обвивая холодными кольцами тело, ноги, вылетая из штанины и снова забираясь в рукава.

– Что? Подожди меня холодить.

– Полетай со мной! – он взмыл вверх, потом упал в крону, ветки вокруг задрожали, ствол затрещал.

Лина сжалась.

– Черт, это действительно страшно! – приподняла руки в наручниках. – Какой предусмотрительный юноша. Я бы ломанулась вниз.

– Сестраааааа!!! – ветер вился вокруг нее, раскачивая дерево из стороны в сторону. Лина чувствовала, как нагибается вершина сосны. – Сестраааааааааааааааааааааааа!

– Стоп! – закричала она. – Прекрати! Как я полетаю с тобой, если я здесь привязана. Ты же видишь веревки!

– Вижу, – ветер присмирел и просто легонько дул ей в лицо.

– Ну вот.

– Сестрааааа! Я зову летать твой дух, а не твое тело, – пояснил голос ветра. – Я же не сумасшедший. Тело у тебя человеческое, летать не умеет.

– Хм, – Лина удивилась его здравомыслию. – Ну а как я могу оставить тело? Как моему духу оставить тело?

– Легкооооо! – пропел ветер. – Тело – это лишь дом, в который ты зашла, и то ненадолго. Люди не живут долгоооооо. Но ты можешь выйти и полетать со мной. Ничего с твоим телом не случится.

Лина задумалась.

– Дом? Дом. – Она прикрыла ноги пледом. – Хорошо. А как мне из него выйти?

Он упал сверху ей на шапку и обдал прохладным потоком, как душем.

– Просто открой дверь и выходи!

– Хм... Дверь. То есть в моем доме есть дверь?

– Сестраааааа! – ветер скрипел досками настила так, что тот вибрировал под ней. – В твоем доме есть дверь, есть окна, много окон и даже есть запасной выход!

– Окна? Запасной выход? – Лина задумалась. – Что ты имеешь в виду?

– Неважнооооо! Просто выходи через что-нибудь, хоть через окно и поиграй со мной!

– А как?

– Подойди к окну, открой его и прыгай! Я подхвачуууу, закружуууу!

Она вздохнула.

– А где у меня тут окно?

Ветер вдруг замер.

– Ты что, живешь в доме и ни разу не выглянула в окно? Ни в одно из них? Что с тобой, сестрааааааа! – он закружил так, что Лине показалось, что мостки оторвутся и улетят вместе с ним.

– Погоди! Покажи мне! Постучи в окно, и я сразу пойму.

Ветер снова стих.

– Сейчас! Вот в это, на втором этаже!

– Там еще второй этаж имеется, – прошептала она с сомнением.

Но вдруг почувствовала, как внутри нее, в районе солнечного сплетения, словно кто-то надавил, раз, другой, толкнул снаружи в живот. Мысленно она вся сконцентрировалась в этой точке, сжалась внутри себя, чувствуя давление. Ей казалось, что сейчас кто-то войдет внутрь, совершенно без спросу и этой будет ужасно. Лина задрожала, ее замутило. «Единственный способ не дать ему войти…», – поняла она. – «Это выйти наружу самой!». Она прижалась к поверхности, надавила на нее изнутри, ощущая в эти мгновения борьбу с ветром, добавила силы, навалилась. И вдруг, он отпустил. Лина не успела отскочить, окно распахнулось, и она вывалилась наружу. Наружу из своего дома. Она вспорхнула вверх, в сторону, увидела себя сидящей на вершине дерева, закутанную в одеяло.

«Нет! Это не я! Я же вот!» – Лина сделала кульбит в воздухе. – «А это просто тело. Мой дом!»

Она подлетела ближе и заглянула себе в лицо, глаза были закрыты, ресницы трепещут: «Милый дом!»

Она почувствовала поток, который обвивает ее, соединяется с ней и тянет куда-то вдаль.

– Сестраааа! Помчались!

– Свобода! Вперед! – вдруг выкрикнула Лина и полетела за ним. Она видела лес, дачные поселки, потом они взмыли выше, и она чувствовала миллионы капель внутри облаков, все сразу вокруг себя. Они врезались в облака, собирали их вместе и заставляли пролиться дождем.

– Ты помнишь? Сестраааа! – кричал ветер.

– Что?

– Свою силу? Свою мощь?

– Нет! Но я чувствую это!

– Вниз!

И она летела по вертикали, они упали в воду, взметнули огромные волны, и пролетали внутри них, кувыркаясь и смеясь.

– Помнишь?!

– Нет! Но это так весело!

Он схватил и потащил ее дальше и дальше. Лина видела, как проносятся под ней страны, континенты, все быстрее и быстрее, пока они не слились в один яркий поток. «Это не планета вертится так быстро! Это мы несемся вокруг нее с невероятной скоростью».

– Помнишь?

– Нет! Но это так красиво!

– Сестрааааа!

Он обвил ее и потянул куда-то вглубь, движение внезапно прекратилось, и они парили среди радужных всполохов, похожих на буквы неизвестного языка. Лина увидела себя и поняла, что тоже состоит из этих букв, как и ветер и все вокруг.

– Помнишь?

– Нет! Но я начинаю понимать.

Они словно скатились по гигантским красным трубам, выскользнули из них и полетели вперед, к источнику невероятного яркого света.

– Смотри! – воскликнул тот, кого она считала ветром. Сейчас он стал похож на сеть из светящихся символов с ярким светом внутри. Такую же, как она сама. – Ты узнаешь его?

Лина погрузилась внутрь света, увидела там словно парящую улыбку, прошла сквозь нее, как через ворота и вдруг оказалась в бесконечном пространстве, заполненном множеством разных улыбок, смехом и счастьем. «Они такие разные!» – заметила она.

– Помнишь? – спрашивал за ее спиной голос.

– Нет! Но зачем это помнить, я просто вижу!

Он дотронулся до нее, все завертелось, и словно по гигантской спирали они, закружившись, стремительно упали вниз, обратно, сквозь облака, в темный лес .

– Сестраааа, зачем ты звала меня?! – выл ветер в кронах деревьев.

– Я ищу свое начало! – она летела рядом с ним, то обгоняя его, то делая петли вокруг и хохоча. Он вдруг замер, застыл, а потом словно сжал ее всю, все ее движение и свободу в один небольшой мяч и с силой бросил вперед.

Лина влетела в свое тело, вздрогнула, взмахнула руками, забила ногами и ударилась затылком о ствол. Почувствовала, как веревка врезалась ей в живот.

– Брат! Где мое начало?

Ветер пахнул ей в лицо запахом земли, хвои и дождя.

– Я показал тебе твое начало, наше начало, начало всего!

Лина покачала головой.

– Не то! Мне нужно что-то другое.

– Нет ничего другого! – он качнул дерево, оно громко заскрипело.

– Ты прав! И все же... – Лина устало вздохнула. – Благодарю тебя, брат!

Он подул ей в щеку, в затылок, пробежал по шее.

– Начало дома – это фундамент, – услышала она шепот себе на ухо.

– Что это значит?

Тишина. Ветер ушел.

Лина смотрела на светлеющее на горизонте небо. На щеку упала капля, затем еще одна и еще. Её догнал дождь.

*********

Лу сидела в песочнице. Справа от нее маленький мальчик лепил куличики. Он делал ряд, а потом прихлопывал их лопаткой и лепил заново.

«Вот так и мы, занимаемся одним и тем же так долго, и так же, не понимая смысла. Только куличи более сложные».

Лу высыпала из мешочка кубики, все они заняли свое положение, привычное. Ничего пока не поменялось кардинально. «Но это случается очень быстро, раз – и одного нет», – она вздохнула, вспомнив тех, кто от нее сбежал.

– Посмотрим, что же у нас получается.

Лу достала из сумки катушку красных ниток и стала натягивать ее между кубиками. Одна линия, другая, эти перекрестились, а теперь вот сюда. Она плела вокруг них красную паутину.

– Так, готово. И что же из этого следует?

Девочка просунула в сеть растопыренные пальцы, сняла ее с кубиков и поднесла ближе к глазам. Стала разглядывать, изучать.

– Я помогу? – это Зеленая, неслышно появилась за спиной. Она прикоснулась к нитям, сжала перекрестья и потянула их в разные стороны. Нитка скользила по ее белым рукам, по запястьям, пальцы оказались внутри сети, рядом с пальцами Лу. Девочка вынула свои руки, вдруг ставшие теплыми, встряхнула ими.

Они смотрели на новый, только что возникший рисунок.

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Нет, – ответила Зеленая.

Лу склонилась над сетью. Верхние кресты – между указательными и большими пальцами, нижние – между мизинцем и безымянным. Она растянула узор в разные стороны, сняла его на свои руки, перевернула вверх ногами. Они склонились над новой вариацией.

– Все они связаны, словно играют в одном спектакле каждый свою роль. Ты видишь эти соединения, протяженности событий?

– Вижу, – тихо ответила Лу.

– И куда они ведут?

– Не понятно.

Зеленая прикоснулась к параллельно натянувшимся нитками.

– Смотри, как провода на столбах.

Лу повертела колыбель для кошки, сплетенную из нитей, в разные стороны.

– А мне напоминает струны.

Зеленая провела по ним пальцем.

– Может, и струны. А что если наложить тех, кто ушел, на тех, кто остался, что их будет связывать?

Она набросила по три нити на указательные пальцы, потянула вверх, а остальные петли равномерно распределились между большим и мизинцем.

– Ого! Такого у меня еще не было!

– Это потому что ты была одна. Надо было мне присоединиться к тебе раньше, прости.

Лу кинула быстрый взгляд на сестру. Кивнула. А потом уставилась на плотный комок из нитей, вдруг образовавшийся в центре. Все они сплелись в него, став похожи на лучи одной большой звезды.

– Что это значит? Это точка входа? Тайная дверь?

– Скорее, точка выхода. Их космодром, на который не попадешь случайно.

– Космодром?

– Да, какое-то место, промежуточный пункт, куда все они стремятся попасть и откуда покидают нас насовсем.

– Нас?

– Нас и этот мир.

Они молчали некоторое время. Лу потянула за сплетение нитей, оно уплотнилось став твердым узлом. Она сняла нити с пальцев Зеленой и попыталась разобрать их у себя на ладони. Но узор исчез, остался только плотный красный клубок, с трепещущими на ветру вокруг него нитками.

– Они все идут туда? В этот пункт?

– Да, и судя по всему, все знают дорогу. Выписывают пропуск сами себе. Им остается только вспомнить, как это сделать.

– И эту память они прячут от нас?

– Да. Но они оставляют себе подсказки. И, значит, мы тоже можем их увидеть.

– Как?

– Скорее всего, эти подсказки лежат на самых видных местах, иначе они не смогли бы найти их сами. Просто смотри. Смотри внимательнее.

Лу кивнула.

– Я иду за ней. И больше я не отведу от нее взгляда, ни на мгновение.

*********

Лина вышла из электрички и прошла вдоль платформы. Действительно, от небольшой лестницы вдаль, в рощу, шла асфальтная дорожка. Она пошла вперед, мимо магазина «Продукты», мимо пожарной части и повернула направо. Достала из кармана бумажку, перевернула и вчиталась в инструкции: «Далее по улице вниз, до красного дома с голубой крышей». Листок с черной стрелкой был последний, и она дозвонилась по номеру только вчера.

– У нас тут с зоной плохо, – сообщил мужской голос. – Трудно дозвониться. Если вам нужно вернуться к началам, и еще дальше, приезжайте.

И он продиктовал адрес и пояснения, как плутать по улицам большого дачного поселка. «Около него перейти дорогу, налево вдоль зеленого забора, и метров через двести, у большой ивы желтая калитка». Лина внимательно рассматривала окрестности. Осенью на небольших участках с разноцветными домиками людей не было совсем. Дачный сезон закончился. Вот она желтая калитка, от нее дорожка к деревянному дому. Из открытой форточки доносилась музыка. Лина просунула пальцы в щели между досками, открыла щеколду и вошла. Постучала в белую дверь дома и застыла, разглядывая облупившуюся краску.

Никакого ответа. Она спустилась с крылечка, подошла к окну и постучала в стекло. Занавеска дрогнула, музыка стала тише, и она услышала звук отпираемого замка, дверь распахнулась. Невысокий худой мужчина разглядывал ее со всех сторон, словно снимал мерку.

Лина наклонила голову и тоже пробежала по нему взглядом – старые треники, выцветшая футболка, было видно только слово конференция, остальное выгорело на солнце, шлепки на голых ногах.

– Невысокая ты, хорошо. Поместишься, просторно будет.

– Куда?

– В лифт.

Лина огляделась, пытаясь отгадать, где среди кустов смородины и старых яблонь и в одноэтажном доме может быть лифт.

– Э-э-э-э, – протянула она.

– Лифт вниз, – пояснил мужчина. – Пойдем! – и поманил ее за собой, на задний двор.

Посреди небольшой поляны, засеянной газоном, была вырыта яма, сбоку стоял мангал и лежали детские велосипеды. Лина подошла к краю и заглянула вниз. Глубокая, метра три или больше. Рядом возвышалась гора земли. Мужчина уже тащил от дома большую картонную коробку из-под холодильника, судя по снежинкам на боках. Он погладил ее любовно.

– Вот он, твой лифт. Я тебя спущу вниз, а потом подниму часа через три или четыре.

Она посмотрела на дно ямы, на коробку, на его лицо.

– А как это работает?

Он почесал плечо, шмыгнул носом, вытер его пальцами, задумчиво посмотрел на них и обтер о треники.

– Ну, как работает, просто. Ты вниз едешь, точно по линии меридиана. Не сомневайся, это проверено, тут он проходит, прямо через мой двор. Там, внизу, тебя окружают токи земли. Ты их как почувствуешь, как он вокруг тебя текут, плыви прямо к истоку. Там и будет то, что тебе нужно. Что, кстати, тебе нужно?

– Человека одного ищу.

Мужчина кивнул.

– Да, все мы ищем. И одного человека в том числе. – Он положил коробку на бок и открыл крышку. – Тут уютно, просторно, я тебе еще подушку дам.

Он порылся в куче вещей у дома, достал надувную подушку буквой «С», с подобными часто путешествуют.

– Дополнительные удобства, так сказать.

Лина кивнула.

– Хорошо.

– Залезай! – он бросил внутрь коробки подушку и сделал пригласительный жест. – Только деньги вперед. А то мало ли что ты там увидишь.

Она подошла, заглянула внутрь. Протянула ему свернутые трубочкой купюры.

– Наручники есть?

Он засмеялся.

– Ну, что мы, извращенцы что ли. Лезь, все будет тип-топ. Проверенная метода.

Лина встала на четвереньки заползла в коробку. Места внутри действительно было много.

Он закрыл картонные створки и добавил.

– Сейчас я коробку вниз спихну, немножко тряханет. А потом землей закрою, чтобы токи со всех сторон. А ты плыви, плыви.

Она сжалась в углу, почувствовала удар о стенку, коробка сдвинулась, и еще, и оказалась над ямой. Еще один толчок сбоку, а потом сверху. Яма все-таки была узковата, для этой коробки. Он надавил сверху, и коробка стала опускаться. Ее чуть перекосило, и она встала на дно ямы неровно. Лина переползла в другой угол. Теперь поверхность более-менее выпрямилась. Она легла на спину, на дно, положила подушку себе под шею и вытянула ноги. Сверху раздавался шум. Мужик кидал поверх коробки землю. Звуки становились все глуше и глуше. Лина пошевелилась, приняла позу поудобнее, согнув ноги в коленях. Достала телефон и посветила. Коробка и впрямь была большая и уютная. И зоны тут действительно не было.

– Ну, токи земли. Я готова! – она закрыла глаза.

Ничего не происходило.

Лина перевернулась на бок, полежала, потом потрогала картон коробки.

– Где же вы, токи?

Она перевернулась на другой бок, полежала на нем, а потом легла на живот, подложила руки под голову.

«Пожалуй, я просто посплю здесь. Кажется, это очередной тупик, путь, ведущий в никуда».

Сон не приходил, Лина лежала, прислушивалась к звукам, к шорохам возникающим в тишине. «Похоже, что вокруг коробки кто-то ползает. Или это я сама ерзаю. Как глупо». Она вспомнила довольное лицо мужчины, получившего деньги. – «Главное, чтобы он не забыл про меня».

Она привстала и уперлась головой в верх коробки: «Холодно». Провела рукой по волосам: «Мокро!». Лина достала телефон, нажала на клавишу и включила подсветку экрана. Посветила на картон. Сверху и сбоку на коробке появились темные влажные пятна. «Вот что это за звуки! Это пошел дождь!» Телефон выключился, и она снова сидела в темноте, прислушиваясь. Шорохов вокруг коробки становилось больше, Лина приложила ухо к стенке.

«Да там ливень! Сквозь рыхлую землю вода проходит моментально, стекает вниз, заполняет яму». Она опять включила телефон, посветила на дно коробки. Оно было еще сухое, только углы темнели влагой. Но зато верх! Темные пятна на картоне слились в одно большое, и на нем повисли крупные капли воды. Лина толкнула верх коробки ладонью – мягкая. Картон выгнулся и стал проседать, прогибаться в середине, пошел трещинами. Она попыталась удержать его руками, но трещины увеличивались, и в руках ее оказались комки земли. Они падали вниз, на дно, ей на голову. Лина отползла в угол коробки, чувствуя, как давит на нее сверху проседающий под тяжестью земли мокрый картон. Она обняла колени руками, сгруппировалась. Струйки воды побежали по ее шее и плечам. Земля посыпалась на голову, на лицо. Коробка начала складываться, давить на нее со всех сторон.

«Я как будто оказалась в лапах великана! Он поймал меня, схватил и теперь сжимает в огромных ладонях!»

Лина включила телефон, зоны не было, позвать на помощь невозможно. Свет осветил коричневые ошметки, облепившие ее со всех сторон.

– Как холодно! И как тяжело! – она закрыла глаза, вдохнула раз, другой – воздуха не хватало. Попробовала вытянуться вверх, в бок, пихала картон руками и ногами, но он облеплял ее все плотнее. Лина увидела разноцветный звездочки, заплясавшие перед глазами. Еще несколько вдохов, она открывала рот, как рыба, вытащенная из воды. «Пустите!» – крикнула она, глубоко вдохнула и почувствовала, как все тело ее окружили потоки воды, они закручивались играли с ней, что-то шептали на ухо.

Лина прислушалась:

– Плыви, плыви, плыви! – словно эхо издалека.

И она отдалась им и поплыла. Они понесли ее вперед, толкая в спину, закручивая по спирали, а затем, вдруг выпихнули на поверхность. Она схватила ртом воздух, глубоко вдохнула, выдохнула, задышала и открыла глаза.

– Шух, шух, шух.

Лина обернулась на звук – это массивная дверь-вертушка еще продолжала кружиться у нее за спиной. Впереди зажегся яркий свет, и она пошла к нему, моргая и прикрывая рукой глаза. Стала видна огромная зала с рядами колон по бокам. Лина заметила отделку из шлифованного камня, с вкраплениями блестящих ракушек. «Как в метро. Платформа, но нет рельсов, нет поездов». Она обернулась, осмотрелась. Зал простирался во все стороны и казался бесконечным.

– Куда же идти? – произнесла она вслух.

– Сначала сюда! – раздался мужской голос. – Ко мне на вахту.

Лина сделала несколько шагов вперед и обнаружила спрятавшийся между колонн деревянный стол. За ним, в большом обитом черной кожей кресле, с высокой спинкой, сидел старик, в какой-то темно-зеленой форме, с погонами и непонятными знаками различия на кителе. Из-под фуражки с круглой блестящей кокардой торчали длинные седые волосы. Лина присмотрелась к значку, и ей показалось, что это символическое колесо, разбитое на секторы разных цветов. Кокарда вдруг померкла, словно выключили фонарик, спрятанный у нее внутри, и она разглядела светлые глаза на красном лице и длинную, очень длинную белую бороду.

– Я тут.

Старик разглядывал ее пару мгновений.

– Номерок бери и езжай, – он махнул рукой, и Лина вдруг увидела рядом с ним футуристического вида стальную коробку на длинной ноге с мигающим экраном. На нем шла реклама, пролетали друг за другом самолеты, красивая девушка лежала под пальмой, потом побежали буквы, что-то про счастье. – Что смотришь? Ладонь приложи.

Она положила руку на экран. Он погас, потом зазеленел легкой дымкой вокруг ее пальцев, ярко вспыхнул, раздалось жужжание.

– Все, – сказал старик. – Это твоё назначение.

Лина отдернула руку от ставшей горячей поверхности. На ладони пылали цифры – 725.

Она показала их вахтеру.

– Что это значит?

Он молча смотрел на цифры, потом бросил долгий взгляд на ее лицо.

– Ну и ну, высоко.

– Что высоко?

– Этаж тебе назначен высокий. Редкость по нынешним временам.

– Что значит высокий этаж?

– Ну, – он обернулся и продолжил шепотом, – практически у самого выхода. Немножко не дотянула. Эх ты! – Потом добавил громко и внятно: – Лифт направо, извольте пройти на посадку.

Лина продолжала стоять напротив него.

– Выхода куда?

– Не куда, а откуда, – пробормотал он. – Не важно. Тут если не дотянула, то не дотянула, ничего не поделаешь. Придется начинать все сначала.

Она вдруг почувствовала, как мурашки побежали у нее по спине.

– Я что, умерла? Что значит сначала?

Вахтер снял фуражку, повертел ее в руках, протер кокарду рукавом кителя, прикрывая ее, словно оттуда, изнутри значка, за ними наблюдали, бросил на Лину быстрый взгляд и добавил еле слышно, уголком рта:

– Близко к выходу. Очень близко. Ты как доедешь туда, беги! Вдруг получится.

– Куда? – она переспросила беззвучно, одними губами.

Дед медленно поднял глаза вверх, а вслед за ними и палец. Потом надел фуражку.

– Проходите, девушка, не задерживайте. Что, не видите, очередь тут.

Лина вдруг, словно оказавшись снаружи, увидела длинную, как змею, петляющую очередь на вход. И в следующее мгновение уже стояла напротив стальных дверей лифта. Они плавно раскрылись, открыв сияющую ярким светом кабину с зеркальными стенами.

Она зашла внутрь, створки закрылись, и она увидела миллионы своих отражений, разбегающихся в разные стороны. Лифт поехал вверх.

Она смотрела на бесконечные повторения себя, по которым шла еле заметная волна. Табло над дверями, со светящимися цифрами внутри, показывало все выше и выше и мигало, отсчитывая десятки, потом сотни.

На ее седьмой сотне движение кабины замедлилось, и она постепенно остановилась.

«Бежать? Куда?» – думала Лина. Наконец табло показало число 725, лифт открылся. Она увидела длинный белый коридор и множество дверей.

Лина пошла вперед: первая дверь, прозрачная, стеклянная вела на пожарную лестницу. На площадке между пролетами висела табличка: «Место для курения» и стояла пепельница на высокой ноге. Следующая дверь была с прозрачным окном, на уровне глаз. Лина заглянула внутрь, и в тоже мгновение дверь словно пропала. Они видела много слоев того, что было за ней, и одновременно видела детское лицо крупным планом, младенца и лица его родителей, склоняющихся над маленькой кроваткой. И лес, и тропинку перед бегущим малышом, и лицо подростка. И все события его жизни, все решения и понимания. У нее закружилась голова, она отшатнулась и прислонилась к стене, глубоко дыша.

Следующая дверь… Лина не стала погружаться в видения за стеклом, просто увидела новые лица. «Они хотят, чтобы я выбрала», – вдруг поняла она. «Но мне не нужно туда».

Еще одна дверь… Взгляд выхватил песчаную полосу берега, волны и бегущего по ним мальчугана. Она увидела его яркие зеленые глаза, под соломенными выгоревшими бровями и нос, усыпанный веснушками.

«Какой симпатичный!» – подумала Лина и вдруг почувствовала дуновение ветра в щель из-под двери. Она отпрыгнула, быстро пошла дальше, уже не заглядывая в окошки на дверях.

Коридор заканчивался тупиком, белая стена и дверка, приоткрытая. Лина заглянула внутрь, какие-то полки, баночки и тряпки, швабра, прислоненная к стене, перевернутое ведро, на котором сушится тряпка. Под самым потолком – маленькое окошко. Она зашла внутрь, пододвинула ведро к стене, встала на него и выглянула в окно. Ее взгляд сначала упал в облака, плывущие вокруг этой высокой башни, а потом прошел сквозь них, полетел вниз, и Лина увидела бесконечную реку, текущую от горизонта до горизонта. И много людей, они стояли на другом берегу, в длинной извилистой очереди. И когда подходил их черед, прыгали в воду, махали руками и ногами, борясь с течением, плыли. Лине показалось, что не все из них добирались до противоположного берега, чтобы зайти в башню и получить свой номерок у вахтера.

«Зачем? Почему они плывут?!» – она смотрела на изогнутый мост над рекой, освещенный в ночи. Он был совсем рядом, но никто не переходил реку по нему. Отражающие свет камни, кованое ограждение, теплый свет склонившихся фонарей. Она видела его очень близко. Видела дорогу из желтого камня, которая начиналась с другой стороны и уходила в высокие ночные холмы под звездным небом.

«Туда! Мне нужно туда! Я почти вспомнила!» – ведро пошатнулось, она качнулась и спрыгнула на пол.

«Как мне туда попасть?» – Лина выскочила в коридор и почувствовала сильный ветер. Двери начинали открываться, оттуда дуло, и это поток подталкивал ее к выбору.

– Нет! Нет! – она закричала и побежала вперед. Ветер стал такой сильный и плотный, словно она двигалась по колено в воде. «Скорее, скорее!» Лина схватилась за ручку стеклянной двери пожарной лестницы, чувствуя, как ее тянет назад. «Только бы не заперто!» Толкнула – дверь приоткрылась, она схватилась за косяк, чувствуя как ноги ее отрываются от пола. Перегнулась, подтянулась и упала на площадку у лестницы. Дверь закрылась – густой и непрозрачный поток, живой и мощный остался в коридоре. Он наползал на стеклянную дверь, давил, словно пытаясь добраться до нее.

«Вверх!» – вспомнила она. Вскочила и побежала по лестнице. Один пролет, за ним еще один. Лина бросила считать после второго десятка.

«Сколько же тут этажей?!» – выдохнула она и вдруг увидела маленькую серую дверку впереди. Бросилась к ней, распахнула и оказалась на крыше. Вдали, у горизонта, розовело, занималась заря. Но над ее головой небо было темное, усыпанное звездами. Взгляд ее пробежал по знакомым созвездиям и уперся в маленькую фигурку, стоящую у края крыши.

Девочка улыбнулась ей.

– Лина, вот мы и встретились.

– Страж!

Лу кивнула.

– Как глупо было умереть в такой момент. Ты была так близко. Один шаг до...

– До чего?

Лу вздохнула, провела рукой по лбу.

– До того, чтобы увидеть путь.

Лина подошла к краю крыши, посмотрела вниз. Облака почти рассеялись, стала видна река и светящийся мост.

– Я его вижу. Мне надо вон на ту переправу. На тот мост!

Лу оглянулась и посмотрела в том же направлении.

– Мост? Тут нет моста, нет переправы. Эту реку давно уже надо преодолевать вплавь, с тех пор, как лодочник перестал справляться с таким потоком людей и переквалифицировался. Теперь он просто сидит у всех дверей сразу. Не особо функционален, скорее, как дань прошлому.

– Да нет же! – Лина показала ей. – Мост есть! Фонари мерцают, и этот свет отражается от влажных камней мостовой. Там никого. И мне надо именно туда. Я помню эту дорогу, сквозь холмы к городу.

Лу сощурилась и долго глядела вниз.

– Я не вижу, – сказала она наконец. – Почему?

Лина пожала плечами.

– Пропусти меня, Страж. Мне туда надо.

Лу подняла к ней огорченное лицо.

– А как ты собралась туда добраться? Ты на самой вершине нашей башни. Давно ты научилась летать?

Лина стояла на самом краю, чувствуя, как порывы ветра отталкивают ее: «Отойдиии!»

«Ветер – мой брат», – она вдохнула его, зажмурилась и вдруг увидела, как летит вниз, кувыркаясь в воздухе, и падает в серую воду, моментально исчезая, растворяясь в ней. А потом совсем другую картину. Она открыла глаза и посмотрела на маленькую девочку перед собой.

– Ты поможешь мне, Страж?

Лу смотрела внимательно.

– Я дам тебе свои крылья и полёт, если ты дашь мне свои глаза. И свой пульс.

Лина кивнула.

– Я согласна. Как это сделать?

Девочка словно прислушивалась к чему-то несколько мгновений, потом кивнула.

– В некотором роде каждый из нас дверь. Ты должна войти в меня, а я – в тебя. Согласна?

– Да.

– Готова?

– Да!

Лина увидела, как изменяется Страж. От Лу остался только контур, очертание, заполненное темной тенью с яркими искрами. Лина сделала шаг вперед, почувствовала густоту и плотность, словно нырнула в темное ночное море.

– А вот теперь лети! – услышала она голос стража. Ощутила силу своих крыльев, огромных, сотканных из множества нитей света, и прыгнула вниз.

Врезалась в поток, играющий с ней, взмахнула крыльями, расправила их и воспарила. Она сделала круг высоко над башней, потом поднялась еще выше, пролетела сквозь облака и увидела бескрайний купол звездного неба. Пронеслась под ним яркой кометой и устремилась обратно вниз, сквозь слои облаков, навстречу рассвету. Огромной белой птицей промчалась она над водой, задевая волну крылом и вздымая брызги веером. Волна в ответ воспряла, поднялась, нависла над ней прозрачным языком и накрыла, закружила, завертела и смяла. Лина забила руками, увидела над головой свет, рванула к нему, вынырнула на поверхность, глубоко и резко вдохнула. Воздух показался ей обжигающе горячим, полоснул по легким, и вслед за ним волна ударила ей в лицо, обдала потоком ледяной воды. Она закричала, потом закашлялась и открыла глаза.

Свет слишком яркий, Лина зажмурилась, хватая воздух ртом, дыша. «Холодно! Я вся мокрая!»

Она заморгала и медленно приоткрыла глаза. Увидела склонившееся над собой небритое лицо.

– Ну, ты как? – он тряс ее за плечо. – Это, вишь, накладочка вышла.

Лина обернулась, она сидела прислоненная к стене дома, вся облепленная мокрой грязью.

– Что случилось?

Он глубоко вздохнул и провел рукой по лбу, оставляя темный земляной след на коже, она почувствовала запах едкого алкоголя,

– Ты в порядке, хорошо. Да дождь сильный пошел, залило тебя там внизу, и коробка не выдержала. А я не сразу заметил, увлекся. Но вовремя тебя вытащили!

– Как? Как вы узнали?

Мужчина оглянулся.

– Да собака тут какая-то прибежала и так выла под дверью. Я открыл дверь – большая такая, коричневая сидит на крыльце, а она сразу в сад и давай землю рыть. Ну, я вижу, плохо дело, вся земля просела, воды кругом – морееее! – он замолчал, погрузившись в свои переживания.

Лина на мгновение закрыла глаза и ощутила соленый вкус морской воды на губах. «Это кровь!»

– Мне нужен врач.

Он вскочил.

– Ну, не могу я скорую тебе вызвать! Они сразу в ментовку позвонят, и как я объясню, что тут было? – и показал её телефон. – Но помощь я позвал, полазил по твоим контактам. Скоро приедет.

– Кто?

Мужчина посмотрел на экран.

– «Лёшка» написано. Братело твой, да? Суровый такой, уже мчится. Я, пожалуй, пойду к соседу, там подожду, ты сама ему расскажи, что и как, да? А то он злой какой-то! – положил телефон рядом с ней в траву и исчез за углом.

Лина закрыла руками лицо и выдохнула:

– Господи! Ну, только не он!

Лина стояла под душем, глядя на темные ручейки воды, стекающие с ее кожи и бегущие по дну ванны. Они постепенно светлели, пока не стали прозрачными. Тело нагрелось от горячей воды, ее перестало трясти и знобить, но вылезать пока не хотелось. Где-то там, за дверью ванной, за дверью комнаты был брат, и он злился. Всю дорогу Лина слушала его крики, сидя на заднем сиденье и кутаясь в теплое одеяло, которое он привез с собой. А когда машина остановилась у дома, который она помнила с детства, но сильно изменившегося после реконструкции, она выскочила и сразу побежала вверх по лестнице, в ванну. Лешка же остался внизу, включил чайник и громко загремел посудой.

Лина выключила душ, вылезла, обернулась полотенцем и села на край ванны. «В какой-то момент все равно придется выйти и поговорить с ним. Но не сейчас. Ещё чуть-чуть!»

Она подошла к зеркалу, протерла запотевшее стекло и посмотрела на свое отражение. На секунду ей показалось, что оттуда на нее смотрит маленькая девочка с серьезным лицом. Но видение тут же пропало.

«Страж!» – Лина вспомнило все, что произошло, что привиделось ей, пока она задыхалась в смятой картонной коробке под землей. Полет, взмахи крыльями, обмен. «Что все это значит?»

Раздался стук в дверь.

– Давай вылезай оттуда! Я сделал тебе горячий чай, от простуды. Спускайся и пей, пока он не остыл! – брат был еще суров, но уже не зол.

– Иду!

Лина повязала полотенце тюрбаном на голове, закуталась в большой махровый халат, висевший на крючке, открыла дверь. На полу за дверью стояли пушистые теплые тапочки, она засунула в них ноги и пошла вниз. В гостиной она схватила обеими руками горячую чашку и юркнула в угол большого дивана, спрятавшись между подушек и поджав ноги. Лина сделала глоток, другой, обжигающая жидкость согревала изнутри. Лешка подошел и встал напротив. Она заглянула в чашку.

– Какой отличный чай, что там смешано? И где мои дорогие племянники?

– Они путешествуют со своей матерью, – голос его стал теплее. – Учебный год только начался, последний глоток лета.

– А ты что не с ними?

– Дела, – он спохватился. – Что ты вообще творишь?!

– Я? – она опять сделал глоток, помещая чашку между собой и братом, как будто чай мог рассеять его недовольство.

– Зная тебя, я уверен, что это сомнительный персонаж, закопавший тебя в своем саду, не первый. И, боюсь, не последний! Ты что, совсем отмороженная?!

Она бросила на него быстрый взгляд. Лешка стоял напротив, руки сложены на груди, взгляд пронзителен.

– Не ори на меня.

– Я твой старший брат! Должен хоть кто-то за тобой приглядывать.

Лина твердо посмотрела ему в глаза.

– Мы уже давно не дети. Я могу делать то, что считаю нужным.

Он сел рядом, диван вздрогнул и скрипнул.

– Что ты делаешь? Чего добиваешься?

Она вздохнула.

– Ты не поймешь.

– Пойму! Начинай объяснять!

Лина помолчала, сделала еще пару глотков.

– Я кое-что ищу.

– Такими методами? В коробке под землей?

Она пожала плечами.

– Да, это не так просто найти.

– Что именно?

– Проход.

Брат вдруг вздрогнул, вскочил. Лина смотрела, как сжимаются его пальцы в кулаки.

– Какой чертов проход?! – переспросил он. – И тебе тоже проход!

– Почему тоже? А проход – это такая астральная дверь, которая спрятана, и мне надо ее найти. Понимаю, что звучит как бред, но по-другому объяснить трудно.

Он шумно выдохнул, отошел к кухонному столу, достал из шкафа стакан, бутылку и налил себе прозрачной золотистой жидкости. Лина вдруг осознала – он знает. И не только понимает, но и представляет, о чем речь. Она подошла к нему и встала рядом.

– Итак, твоя очередь рассказывать.

Брат молчал, делая глотки. Лина заглянула ему в лицо.

– Что ты от меня скрываешь? Ты сильно изменился в какой-то момент. Я в те годы путешествовала, жила в других городах и странах, но и оттуда заметила. Я думала, тебя изменило внезапное богатство. Как часто бывает с людьми. Но это что-то другое? Что? Кто?

Он вздрогнул, но продолжал молчать, а она видела, как напряжена его шея и спина. Допив содержимое стакана, он поставил его на стол.

– Неважно. Это не имеет значения.

– Что ты знаешь о проходе?

Алексей сложил руки на груди, посмотрел ей в глаза, покачал головой.

– Может быть, когда-нибудь мы поговорим об этом. Позже. Сейчас я тебе запрещаю даже думать на эту тему! Ты моя младшая сестра...

– Опять ты! Я уже давно взрослая.

– Не похоже, если судить по твоим поступкам. Оставайся здесь, с нами. Тебе надо восстановить силы, прийти в себя.

Лина почувствовала вдруг, как застучало в висках, закружилась голова, и ее стало мутить, словно после долгого катания на карусели.

– Да, – согласилась она.

– Смотри, ты совсем бледная, – он пододвинул ей стул. – Сейчас сделаю тебе поесть.

Лина почувствовала, как желудок сжался в спазме.

– Не надо, позже. Сейчас меня тошнит.

Брат, чуть наклонив голову, разглядывал ее лицо.

– Ну, ладно, вижу. И что еще ждать после таких безумств. Тогда ужин через пару часов. А сейчас иди в постель и спи! Твоя комната все там же.

Она удивилась.

– Ты не перестроил ее?

Алексей покачал головой.

– Нет, она же твоя. И я всегда жду тебя здесь, несмотря на многолетнее охлаждение наших отношений и разные взгляды на жизнь. Ты все так же моя сестренка! – он обнял ее за плечи и поцеловал в макушку.

«Совсем как в детстве», – Лина вдруг вспомнила брата, который всегда был ей другом и защитником. Как вышло так, что они почти не общались столько лет. «И что с ним произошло?» – подумала она и зевнула.

Дни полетели за днями. Вернулись племянники, осень продолжалась. С утра Лина вставала раньше всех, помогала невестке готовить завтрак, потом провожала веселую компанию вечно опаздывающих в школу и на работу членов семьи. Позже она оставалась одна, ходила гулять по окрестностям, возвращалась домой и открывала кулинарные сайты. Она нашла их после первых своих неудачных попыток испечь пирог на день рождения племяннику. «Если в интернете есть форумы посвященные мистике и волшебству, то должны быть и те, где рассказывают, как правильно делать еду. Попытки и эксперименты… неудачные, приемлемые и внезапно результативные. Так в любом деле!»

Теперь к возвращению племянников она готовила что-то вкусное – печенье в виде птичек или суп с облаками из омлета, шоколадный тортик, воздушные зефирки, котлетки, начиненные сыром, или меренги с осенними ягодами. И только ночью, засыпая, Лина взмахивала крыльями, взлетала куда-то вверх и вглубь. Светящейся кометой проносилась по темному небу. Или видела девочку, выкладывающую из красных ниток сложные узоры на песке. А рядом с ней большого коричневого пса.

– Эй, страж! – тихо звала она её, иногда девочка оборачивалась, но ничего не отвечала. Пес поднимал голову, обычно опущенную на лапы, встряхивал ушами, зевал.

Месяц, второй, третий. Ягоды на рябине за окном стали ярко-красные и сладкие от ночных заморозков. Лина увидела в своем почтовом ящике уведомление с форума «Мистическое приключение» и не поняла, о чем это. Еще один месяц, началась зима. Снега пока не было, но на выходных Лешка достал из кладовки большую коробку с елочными игрушками и гирляндами. Пора было готовиться к Новому году.

Рано утром ее разбудили какие-то стуки и суета за окном. Лина открыла глаза и увидела, как ветки дерева стучат в стекло. Она вылезла из-под одеяла, накинула на плечи шерстяной платок, последнее время она стала часто мерзнуть, и выглянула наружу. Рассвет только занимался.

На рябине, освещенной фонарями, кувыркались и скакали, прыгали и взлетали упитанные яркие птицы с хохолками. Они толкались около ягод, свистели и даже устраивали потасовки.

– Свиристели.

Лина смотрела, как отрывают они красные ягоды, из которых она планировала сварить вкусное варенье.

«Надо бы выбежать, спасти от них хоть немножко рябины!»

Но она продолжала стоять и смотреть на пернатых разбойников. Вскоре дерево опустело, как по команде они взлетели в воздух и умчались в лес. Лина пошла в ванну, почистила зубы и уставилась на себя в зеркало. Ее лицо округлилось, щеки стали розовые, губы красные, волосы блестящие и густые.

«Это что, я?»– она внезапно не узнала сама себя.

Она сбросила пижаму и встала перед большим зеркалом. Кубиков пресса больше не было видно. Она повернулась к зеркалу спиной и посмотрела через плечо.

«Господи! Это что, я?! Я стала похожа на... на…».

Она вернулась в комнату, распахнула шкаф и стала рыться в своих вещах, вытащила джинсы, так и не отстиравшиеся до конца от земли. Влезла в них, потянула за пояс, пытаясь приблизить пуговицу к петле, и не смогла.

– Тортики! Котлетки! Булочки! – Лина со злостью бросила штаны в шкаф и достала тренировочный костюм. – Бег! Гантели! Тренажеры!

Она тихо сбежала по лестнице вниз, отвернулась от корзинки с конфетами.

– Почему они так вкусно пахнут даже на расстоянии? Чт бы ты больше ела их, деточка! – ответила она сама себе. – А жрать ты стала здорово!

Кроссовки, куртка, шапка – она тихо открыла дверь и выскользнула в морозное утро.

«Я совсем забыла, кто я и зачем я. Как же это просто!» – и она выдохнула облачко пара и побежала вперед, к лесным тропинкам. Большой круг по окрестностям, темное утро приняло ее в себя, подталкивало в спину ветерком. К ее возвращению небо посветлело. Она прошла в дом, кинув взгляд на свои красные щеки и блестящие глаза.

– Где ты была? – за столом, с чашкой кофе сидел Алексей.

– Небольшая утренняя разминка, – она остановилась, обернулась на него.

– С чего вдруг? – взгляд его был испытывающий.

Лина посмотрела ему в глаза.

– Ну, ты знаешь, я же всегда была спортивная.

Он чуть наклонил голову.

– Это про то, как ты могла когда-то пройтись колесом? Где-нибудь в центре города, на глазах у изумленной публики?

Она вздернула нос: «Колесом! Какое искушение преодолеть так быстро расстояние до лестницы и сбежать наверх, от его вопросов».

– Я и сейчас могу! – Лина подняла руки над головой, потом бросила свое тело вверх, расставила ноги, сместила центр тяжести, прокатилась круг, еще один, чуть покачнулась, теряя равновесие, но выпрямилась у книжного шкафа, в начале лестницы. – Вуаля!

Она видела ошарашенное лицо брата, но картинка поплыла перед глазами. Мерцающие звезды закружились и слились в один блестящий поток. Она зажмурила глаза, схватилась за книжную полку. Почувствовала под пальцами кожаные корешки и провалилась в темноту.

Лине казалось, что она стоит в комнате, совсем тёмной, полностью без доступа света.

– Эй! – крикнула она и услышала эхо, отраженное от сводов.

Вытянув руки вперёд и аккуратно ставя ноги, она пошла в ту сторону, откуда эхо вернулось раньше. Шаг за шагом, стена, что-то мягкое в руках. Портьера? Гобелен?

– Чёрт! Ничего не видно! – она сжала ткань в пальцах, дёрнула и увидела, как на открывшейся стене, сквозь щели в каменной кладке, пробиваются небольшие лучики света. Ее руки скользнули по стене дальше, туда, где света становилось больше. И вот, наконец, Лина почувствовала, как камни чуть шатаются под ее пальцами, потянула один, выдернула его, и свет хлынул со всех сторон сразу, словно стена перед ней обрушилась. Она заморгала, приоткрыла глаза. Белые стены вокруг и белая кровать, человек в белом халате и брат, тоже в белом халате, стоит у окна.

– Как хорошо, что вы пришли в себя, – сказал врач. – Обморок, переходящий в глубокий сон, это бывает, да.

Холодным валиком он прикоснулся к ее животу, поводил им, глядя в небольшой монитор.

– В вашем положении надо быть осторожнее, бережнее к себе. Никаких физкультурных излишеств!

– В моем положении? – Лина глядела на экран монитора. В сети серых чёрточек круглый комочек и быстрый стук из динамиков, заполнивший комнату.

– Что это?

– Сердечко её. Хорошо, звонко бьется. Такой мощный пульс.

– Её?

Врач кивнул.

– Я почти уверен, что это девочка. Если вот тут померить и вот так развернуть... – он опять поводил по ее животу.

– Девочка?

– Да, и смотрите, она улыбается вам.

Лина закрыла глаза, оказалась на мгновение в густой темноте и увидела комету с прекрасным лицом, пролетающую перед ее глазами.

– Но как же? Я же не... – она помолчала. – Не собиралась.

Врач поднял лицо.

– Иногда ребёнок не ждёт. Он приходит сам. Теперь вас двое, вы и она, эта малышка.

Лина приподнялась и стала разглядывать черные и серые пятна и переливы в мониторе.

– А собаки там нет? – вдруг спросила она и засмеялась. Откинулась на подушки, хохоча и утирая слезы, выступившие на глазах.

– Полина! – воскликнул брат. Он быстро подошел к ней и схватил за плечо, посмотрел на врача. – Спасибо Вам. Сестре стало лучше, и теперь нам надо поговорить.

Врач кивнул, выключил монитор, звонкие удары из динамика затихли. Он протянул Лине пачку салфеток и вышел из палаты. Она вытащила одну и провела по животу, убирая гель, а потом погладила живот рукой.

Алексей скрестил руки на груди.

– Ты что, не знала, что ты беременна? Или знала, но все равно решила показать мне... – он глубоко вздохнул. – ... какая ты спортивная.

Лина смяла салфетку, положила на столик рядом с кроватью.

– Я не знала. Даже не догадывалась.

Брат всплеснул руками.

– А как!? Как можно не знать!

Она откинулась на подушку, голова еще кружилась.

– Не знаю, что сказать, – Лина улыбнулась и пожала плечами. – Как-то так получилось.

– Так получилось! Так получилось! Ты всегда это говоришь!

Он сделал круг по палате, подошел к двери, потом вернулся и сел на край кровати.

– Ты сумасшедшая! Ты была такая сумасшедшая с самого начала! С самого, самого начала! Никто еще не понимал, а я знал!

Лина вздрогнула.

– В начале? Что ты имеешь в виду?

Он потер рукой лоб, достал из принтера черно-белую распечатку УЗИ, покрутил ее в руках.

– Да еще до твоего рождения. Когда ты была вот такая! – он взмахнул листком. – Ты разговаривала.

Она взяла фотографию, посмотрела на непонятные пятна. Одно из них, самое большое, похоже, действительно улыбалось. «Страж!» – мысленно позвала Лина, и в ответ почувствовала небольшой толчок. Прикосновение изнутри.

– И что я говорила? Лёш?

Брат отошел к окну, выглянул на улицу, потом обернулся.

– Я не знаю. Ты привлекала к себе очень много внимания, даже не родившись. И я, конечно, ревновал.

Лина вздохнула.

– Пора уж простить меня за то, что помешала тебе остаться единственным ребёнком в семье, а?

Он кивнул.

– Так что же? С кем я разговаривала?

Алексей улыбнулся.

– С нашей тетей Верой, она как раз тем летом приезжала к нам в гости, из Питера.

– Мамина кузина?

– Да. Она говорила, ты трещишь без умолку. Даже записывала что-то в блокнотик. Это было очень странно, словно она действительно слышала твой голос из маминого живота.

– Вот он, колодец... нашла.

– Что? – переспросил он.

– Мне надо с ней увидеться! Срочно! Отвезешь меня? Сегодня!

Брат смотрел на нее молча пару минут, потом спросил:

– Это он, проход? Который ты искала?

Лина кивнула.

– Что-то, указывающее на него.

Он качнул головой.

– Да, отвезу.

Лина шла по берегу зимнего моря. Ветер, носившийся по побережью два дня наконец-то стих, и медленные одинокие снежинки парили и падали в волны. Она достала из кармана выцветшие желтые листки. Когда-то они были блокнотом, но нитка, скрепляющая его, давно порвалась. Ворох старых бумажек, исписанных карандашом в прозрачном пакете, вот что отдала ей тетя.

– Мой сын, Гера, – сказала она, – когда я носила его под сердцем, заговорил со мной только раз. И сказал, что его надо назвать Геракл, когда он родится. Все смеялись над таким именем. Но я сделала это. Ты же... ты говорила, говорила, длинно, долго, непонятно, витиевато. Я просто записала то, что могла.

Лина доставала листки и вглядывалась в полустертые буквы, пытаясь сложить из них слова. «Ничего не видно!» – она перебирала пальцами страницы. «Надо будет отсканировать и добавить контраста». И вот, в середине, фрагмент записанный ручкой.

Она села на скамейку на набережной, закуталась в пальто и натянула шапку на уши. Расправила бумагу и побежала по строчкам.

«Сейчас, в промежутке между иллюзиями, уже оставив позади смерть, но ещё не придя в жизнь, я отчётливо вижу все вокруг. Словно переходя мост, я остановилась посередине и смотрю на давно знакомый и никогда не надоедающий пейзаж. Его может увидеть каждый в любой момент своей жизни, смерти или сна. Но отсюда – лучшая точка. И я смотрю так пристально, что перед глазами возникают розовые круги. Я хочу запомнить! Я беру один из этих мерцающих обручей, раскручиваю на руке и бросаю вперёд. Но он распадается на множество прекрасных переплетающихся рисунков, простирающихся передо мной бесконечной дорогой сразу с любую сторону. Потому что на самом деле нет границ у потока. Наш мир течёт, как река, сам в себе, но и это возникает только как иллюзия, когда я хочу прикоснуться к нему, и он протягивает мне руку в ответ. Зеркало моего отражения, где я сама по себе тоже не более, чем стекло, покрытое серебряной амальгамой. Между нами бесконечный коридор, в котором можно странствовать от начала и до конца времён, так незаметно соединенных друг с другом, что шва нет, его не найти. И каждое начало, и каждый конец – это точка, которую ставим мы сами. И, тем не менее, в этом коридоре никого нет, ни меня, ни того, чьим отражением я являюсь, ни самого коридора, ни потока, ни моста через него, ни этой точки с моим любимым видом. Любой шаг вперёд это также и шаг назад, а неподвижность – иллюзия и ловушка. Это самая прекрасная игра! Загадка, которую он задаёт себе раз за разом, круг за кругом. Не находя ответа. И, возможно, страшась его? Но яблоко падает с ветви только тогда, когда оно созрело. И я однажды созрею, перейду этот мост и найду свой путь. А пока я ощущаю, как он прислушивается к пустоте. И мы все, затаив дыхание, делаем свои шаги в этом коридоре. Что случится, когда древний сфинкс сам разгадает свой секрет? Я не знаю. Скорее всего, не знает и он сам. Но я жду, каждый раз на середине этого моста, глядя в зеркала. И много раз в моих снах, в моих жизнях и моих смертях. И мне все также интересно».

## Хроника падающей звезды.

– Я собран и сосредоточен – это главное, – он переступил с лапы на лапу и посмотрел на поводок, которым был привязан к скамейке в самом начале небольшого сквера, идущего от метро к продуктовому магазину. – Где ты, моя маленькая звездочка, куда пропала?

Пес понял голову, стал разглядывать лица людей, проходивших мимо.

– Иногда она так похожа на них, а иногда нет. Внутри она иная, она не бьется, как птица в клетке, она может лететь! – его глаза смотрят на мелькающие ноги, одежду, сумки.

– Я слышу их пульс и слышу их запах. Но запах их сумок намного интереснее, – он втянул воздух большим черным носом.

– Эй! У вас не найдется кусочка колбаски или хлебушка? – он делает шаг вперед к набитой сумке, пролетающей мимо. Человек отдергивает ее.

– Мосье! Же не манж па сисжур. Гебензи мир биттеэтваскопекауфдемштюк брод. Подайте что-нибудь бывшему депутату Государственной думы, – он смеется, но это больше походит на кряхтение с попыткой полаять.

– Пошла вон! Откуда ты взялась, проклятая! – его зубы клацают над коленом, а потом над боком, куда только что укусила блоха. – Вали, вали отсюда!

Он чешет лапой за ухом, трясет головой. К нему подходит ребенок, протягивает руку, чтобы погладить, пес вытягивает морду. Но мать отталкивает малыша в сторону: «Не трогай эту собаку! Она блохастая!»

Он замирает, прислушиваясь к перемещениям назойливого насекомого, пытаясь предугадать их.

– Где ты? Куда ты? Какое унижение! – он пытается поймать блоху зубами у себя на лапе, но промахивается.

Но вот, она выскочила у плеча. Клац! И нет ее!

– Жизнь мимолетна, но череда их бесконечна, – он снова направляет на прохожих взгляд внимательных черных глаз.

– Что знаете вы о бесконечности?

– Бесконечное звучание, дрожащие струны. Я вижу сразу всё: бесконечность пустоты и бесконечность формы. Я струна, я звук, я пространство, в котором он летит, и я отсутствие всего этого, плотно свернутое само в себя.

– И я лечу, иду, бегу, кружусь.

– Я вижу радужную реку перед глазами. У меня глаза! Кувырок, нырок, брызги! Я вижу на дне светящиеся пузыри. Они поднимаются вверх и лопаются, выпуская золотые блёстки, которые окружают меня и прикасаются ко мне.

– Я вдыхаю их, и непонятные символы начинают парить у меня внутри. Как щекотно! Я ловлю их, а они разлетаются в разные стороны. Какие смешные! Какая веселая игра! И впереди их больше и больше, бесконечный кувшин, наполненный золотым звоном.

– Я ныряю внутрь и вижу главный пузырь, звенящий, манящий! Я придумываю себе руки и протягиваю их к нему. Он становится все ближе и больше, увеличивается, и я придумываю себе ноги и встаю на него. Он щекотно перекатывается между моей пяткой и пальцами. Ахахаха! У меня пальцы!

– Я слышу музыку этого мира. Я вижу его струны, провожу по ним рукой, он поет мне в ответ. Он подчиняется мне, ловит мою мелодию и подыгрывает моему танцу. Я подскакиваю вверх, кружусь, кувыркаюсь, а он вертится от легких касаний моих рук и ног. И все в нем излучает восторг согласия и приятие меня!

– Тепло его любви окутывает меня. Оно становится горячее, яркими лучами прикасается к моей коже. Какой жар! Это наш взаимный пожар!

– Я отталкиваюсь от его поверхности и ныряю в бесконечность прохлады. Гигантский Левиафан, я превращаюсь в него и скольжу в толще воды. Косяки рыб, я распадаюсь на части и собираюсь вновь, а потом сразу все перелетные птицы. Направление и движение! Множество тел, по которым я перемещаюсь своим вниманием. Я лечу!

– Я пролетаю все слои этого мира насквозь! Одновременно! Я вижу разноцветные кометы, летящие впереди. Я следую за ними, они так ярки и так быстры. Неуловимы! Я не успеваю прикоснуться к ним, догнать их. И тогда я оглядываюсь и вижу в глубинах земли пернатых змеев. Я выдергиваю их одного за другим, встряхиваю, сплетаю их хвосты в моих руках. Окрики, срывающиеся с моего языка, становятся молниями и гонят их вперёд быстрее и быстрее. Виток за витком, мы обнимаем этот мир, кружим вокруг него как яркая зарница.

– Я врезаюсь с самую гущу радужных искр! Кометы рассыпаются фейерверками, разноцветными каплями, но даже сейчас они слишком быстры. Они разлетаются в стороны, исчезают, и только одна из них оборачивается, и я вижу ее лицо. Прекрасное лицо с зелёными глазами. Я догоняю её, я чувствую её искры на моей коже, я замираю. Но её крылья становятся руками, и пальцы погружаются в мои волосы. У меня рыжие, яркие волосы, огонь вздымается на моей голове, но она не боится обжечься.

– И тогда я дарю ей себя! И все чудеса этого мира! А она садится рядом со мной на вершину холма и поет. Ее звук и её запах едины. Её нота, ее струна, ее музыка. Я кладу голову ей на колени, я слушаю ее, я вижу ее, я чувствую ее всей своей сущностью. Всем своим телом.

– Она мое сокровище, и я хочу подарить ей все сокровища этого мира! Я гневный воин, я скачу по выжженной равнине, а за мной мое несметное войско. Я вырву у этого мира самое главное, самое ценное и самое живое и отдам это ей!

– Я царь и она моя царица. Я откидываюсь на трон, стоящий на вершине золотой пирамиды, и смотрю на ее прекрасное лицо в обрамлении ветвистой короны, сверкающей живыми радугами драгоценностей. Но эти камни лишь булыжники, по сравнению с сиянием ее глаз. Я говорю ей об этом, и сияние меркнет, только длинные ресницы трепещут на бледной щеке. Она опускает лицо и смотрит на свои руки, украшенные звенящими браслетами и перстнями, когда-то они были крыльями. Ее лицо, ее руки, ее тело – моя главная драгоценность, моя лучшая добыча! Главный трофей!

– Я сажусь на трон, я бросаю взгляд на мои богатства, простирающиеся до горизонта. Я мельком смотрю в ее сторону, видит ли она мое величие и значение? Благоговеет? Гордится мною? Подчиняется мне? Но там пусто, её нет! Она ушла!

– Я вскакиваю. Я кричу ее имя! Я ору так, что облака на небе превращаются в сухую пыль, земля сотрясается и выгибается, а пирамида начинает распадаться на части. Гигантские куски золота отваливаются и падают. И я вырываю у себя глаза и кидаю их вниз! Я не хочу видеть этот мир без неё! И пусть он погибнет, исчезнет, если он ушла! Я заношу руку, чтобы выхватить своё сердце и бросить его вслед глазам, но ветер, порыв ветра бьет мне в лицо, и я чую её запах! Как прекрасную мелодию. Как её послание, её обещание, её зов! Я делаю шаг, ещё один. Я следую за ней!

– Нити запахов переплетены в этом мире, как его история. Но мне нужен только один, я двигаюсь вдоль него. С пирамиды вниз, прочь от золота, прочь от сокровищ, вперёд к дорогам и открытому небу. После дождя запах становится ясным и звучным, а в лесах ныряет в землю и сплетается с деревьями.

– Я чую его присутствие в каждом ребёнке и в каждой женщине, в их радости и печали. Я иду за ним от дома к дому, от окна к окну. Он везде, но нигде нет её. Но там есть запах человеческих тел, запах хлеба, запах жареного мяса. Я не могу любить ее и начинаю любить все это, как её часть.

– Я протягиваю руку, и мне кладут еду в ладонь. Они видят старого и слепого человека, голодного и уставшего. Я вдыхаю запах, трогаю еду губами, и рот наполняется слюной. Вкусно! Как же вкууууусно!

– Но я вечный странник, и я иду дальше, насытив свое тело, я не могу насытить мой дух. Без нее. Я чую её запах, ловлю его снова, – и это мое направление, моя дорога, мой путь.

– Она пахнет травой и цветами. Она пахнет бабочками и кузнечиками. Она пахнет смехом и танцами. Она пахнет небом, облаками, ветром, дождем. Она пахнет оленем, стоящим в лесу и дергающим ухом, когда я приближаюсь. Она пахнет всем живым, что есть вокруг. Как найти ее среди этого бесконечного разнообразия?!

– И она пахнет фруктами, их сладкой ароматной сердцевиной. Она пахнет хлебом, его теплом и мягкостью. Она пахнет, как горячий бульон, когда хозяйка приподнимает крышку над котлом. Вкуууусно!

– Я иду по тропинкам, я иду по дорогам. Где же она? Я захожу в город, вдыхая солнечные лучи, которые здесь вокруг. Я почти вижу его, словно глаза вернулись ко мне. Я различаю его башни и золотые крыши.

– Они окружают меня, они прикасаются ко мне. Они принимают меня как своего друга и брата. Они говорят: «Иди с нами». Они говорят: «Лети с нами». Они говорят: «Всё вернется». Они говорят: «Ты станешь собой».

– Они кружат вокруг, светлые вспышки, потерявшие все свои тени. Они танцуют и поют со мной. Они приглашают меня стать одним из них. «Кто вы и куда зовете меня?» – спрашиваю я их. «Бесконечность! Мы семена этого мира! Мы уходим в бесконечность! Следуй с нами!»

– Я смеюсь. «Что я не видел в этой вашей бесконечности!? В ней нет воды, в ней нет земли, в ней нет огня, в ней невозможно дышать. Там невозможно вдыхать ее запах».

– Её запаха нет в этом месте, и я иду дальше. Я покидаю этот волшебный город. А они трогают мои спутанные волосы, мои плечи и спину, но отпускают меня. Они уважают чужую свободу выбирать.

– Свободы нет! Есть только эта тонкая нить, ведущая меня вперед. Она опоясывает этот мир многократно, как подарок. Развязать пышный бант, размотать атласную ленту, развернуть шуршащую обертку и открыть его. Увидеть сердцевину, понять суть!

– Моих ног почти нет. Мое тело почти закончилось. Я не могу идти, я падаю на колени и ползу. Запах становится плотнее и гуще. Вкусно! Господи, как вкуууусно! Я ныряю в него, как в набегающую морскую волну, и он обволакивает меня, тянет в глубину. Я кувыркаюсь в его толще, я лечу вперед, я уже почти достиг источника. Ещё немного! Я начинаю болтать лапами, я мотаю ушами, я виляю хвостом, я вытягиваю мой мокрый черный нос, вперед, ближе и ближе. Вот он! Запах!

– У тебя нет там сосиски, звездочка? Наверняка есть!

– Я получаю вожделенный кусочек и жую его. Победа! Блаженство! Покой!

–Покой всегда недолгий! Блаженство всегда конечно! Но я знаю, они вернутся ко мне вновь и вновь.

– И где же ты пропала, моя маленькая звездочка. Я скучаю по тебе.

– Ты всегда знаешь, куда идти. Ты всегда знаешь, что делать. Ты мой проводник. Ты мои глаза в суть этого мира. Ты моя надежда, что когда-нибудь она...

Перед глазами пса появляется узкая ладонь, тянется к его морде. Он утыкается в кожу носом, глубоко вдыхает.

– Ты! Я узнал тебя!

– Это ты. Ты!

– Ты вернулась ко мне!

– Ты снова со мной!

Его черные глаза встречаются взглядом с зелеными. Прозрачными, яркими. Он вскакивает и завывает, прыгает, перетаптывается. Толкает мордой ее руки, ее колени, ее живот. Она садится, обнимает его за шею и смеется. Отвязывает поводок, снимает с него ошейник и кидает их в урну.

– Пойдем со мной! – ее рука гладит его по голове, чешет за ухом.– Все начинается заново! С чистого листа! Для нас. Для всех.

Она идет по парку, тонкая женщина в светлом платье цвета весенней листвы. Пес бежит рядом, заглядывая ей в лицо и вдыхая ее запах. Сейчас и навсегда.